Онлайн книга «Рассказы 31. Шёпот в ночи»
|
«Никогда». Послышался скрип. Артем обернулся. В зеркале открывался гроб. – Отпусти! – Поцелуй меня, Темка… – Пусти меня, прекрати!.. – Болит… вот здесь… – Перестань! Хватит! Дай мне проснуться! – …и здесь. Больно. По перегородкам расползлись трещины. Сиденья облезли, ковер истлел. Из отверстий радиатора под столиком купе стала сочиться затхлая жижа с запахом сырости и плесени. Та подвальная гниль, среди которой остывало переломанное тело сестры. – Темка, я хочу домой… – Любимая, тише. – Артем глядел в окровавленное лицо Лены, слыша, как приближаются тяжелые шаги. – Тише, я с тобой, все будет хоро… – Трус. Убийца. И поганый извращенец, – прорычал над ухом голос, который он надеялся никогда больше не услышать. Лена замолкла и вдруг разжала пальцы. Но тюрьма никуда не делась. Темная аура злобы нахлынула со спины, зашевелила волосы на затылке. Артема, как всегда, никто не спрашивал. Железные пальцы впились в волосы и рывком развернули голову – в шее что-то хрустнуло. Землистое лицо отца глядело на него, скалясь широкими желтыми зубами. Плешь сверкала в тускло-желтом свете, а изо рта несло формалином. Папаша скривился, плюнул и впечатал Артема лицом в перегородку. * * * Когда на злополучном заводе по дороге на крышу Лена оступилась и упала в шахту лифта, Артем даже не успел испугаться за сестру. Первой мыслью было: «Отец меня убьет!» Он стоял несколько минут, глядя в зияющую пасть, поглотившую ромашковое платье и выплюнувшую крик. Стоял – и не мог помочь, потому что ослабевшие ноги не держали его. Не осталось нотаций за школьные тройки, тумаков за разбитые стекла и испачканные куртки. Порка за запретные поцелуи показалась далекой и смутной. Осталось узкое жерло лифтовой шахты и оглушительный визг сестры, срывающийся на хрип. Остался реальный страх лечь в гроб рядом с Леной – страх, заперший рассудок Артема в клетке ни на что не способного тела. То искристое, яркое чувство разгорающейся жизни, что посетило Артема на вершине ивы, оборвалось внутри, оставив лишь черную птицу с холодным клювом. Птица терзала его, мешая спать, и он ночами падал во тьму, пока не понял, что никто никогда ему не поможет. Ни мать, ни друзья, ни добрый психолог. Оставалось надеяться только на себя. Свою клетку из боли и страха Артем смял и задвинул вглубь сознания, задавив ею черного грифа. Отпустила вина, стало легче дышать. Он перестал бояться лифтов, чуланов, поездов и самолетов. Да, он так и не смог никого полюбить, жил одиноко, уехал в столицу и зарабатывал много денег своей головой, как и велел отец, который оказался прав. Вся эта жизнь была лишь прогулкой по тюремному двору – и больше ничем. Так продолжалось двадцать лет. Но тюремщик умер, и вместе со свободой на Артема рухнула боль. * * * Руки мертвеца были тверже стали. Вырваться или увернуться было невозможно. Один удар разбил скулу, второй – выбил остатки воздуха, впечатавшись под дых. Артем глядел в ненавистную рожу сквозь багряную пелену, чувствуя, как накатывает блаженное беспамятство. Отец бил его точно так же, как тогда, после завода, когда Артем от избытка нервов посмеялся над плешью. Хватал за одежду, швырял из стены в стену, брал за волосы и втыкал лицом в стол. Было больно, но страшнее боли оказалось бессилие. Такое же, как двадцать лет назад. |