Книга Рассказы 42. Цвета невидимки, страница 2 – Александра Разживина, Даниил Коряк, Дарья Жук, и др.

Репка протер взмокший лоб, досадуя, что все было напрасно. Он-то думал, что сейчас пробежится, и всю обиду враз из головы ветром и выдует. Да куда там! Она сделалась только горячее и гуще, начала клокотать. Не поделиться ею теперь – так разорвет изнутри.

Тяжело вздыхая, Репка забрался на сжатый кулак великана, щетинившийся виноградными лозами, и махнул в сторону долины, которая дремала по ту сторону холма: на белый хозяйский дом, на сад, на черные квадраты полей.

– Видишь? – спросил он не то у пса, не то у мертвого великана. – Вот там у меня все опять и заберут. Все до последнего словечка.

И ведь ничего не спрячешь. Приказчик хлебодержца Саженец, неповоротливый и тяжелый, ходил по двору, переваливаясь с бока на бок, как бочка на ножках, но видел всех насквозь. Ему и рассказывать ни о чем не надо, сам подойдет, спросит: «А ну-ка, покажи, что там нынче написал наш щедрый хлебодержец?» – и никак его не обхитришь. Лист из тетради вырвешь, даже осторожно, и то заметит; послюнишь карандаш, запишешь строчку-другую украдкой на тряпице или камне – и об этом как-то догадается. Уж не владел ли он каким-то колдовством?

Спасти стихи от похищения можно было только одним способом – вовсе их не записывать. Репка пробовал, даже продержался так однажды почти месяц, убеждая себя, что вообще ничего не желает сочинять, а потом все равно не вытерпел. Жалко было упускать ладныестроки. Не запишешь их раз, два, а что потом? Обозлятся, вовсе перестанут приходить.

«А сегодня у меня заберут и "Птицу"», – Репка запрокинул голову и посмотрел в пустое серое небо.

Когда-то давно, в прежние времена, человек, попавший в такую беду, мог сделать подношение Господину Всех Искусств, попросить его о заступничестве, о справедливости. «И я бы попросил у вас всего об одном, – печально вздохнул Репка. – Чтобы мои стихи носили мое имя и оставались моими собственными, чтобы их никто не отбирал. Разве для поэта может быть что-то важнее?» Но к чему теперь вспоминать мертвого бога? Рассказывали: в последнюю битву он упал, пораженный насмерть, ударился оземь и обратился дымящимся озером где-то далеко на севере. С тех пор каждый выдумщик должен был уметь постоять за себя сам.

«А вот и постою!» – эта внезапно возникшая мысль до того опьяняла, что Репка сам не заметил, как пробормотал:

– Убегу.

Откуда взялась смелость произнести подобную крамолу? Нет, он и раньше так думал, но никогда не позволял себе лгать миру вслух. Где слово, там и дело, если дела нет, то и рот разевать нечего. Бабуля Молька всегда так говорила, а она прожила уже восемьдесят лет, умирать не собиралась, а значит, кое-что да понимала.

Репка помрачнел, представляя свой побег. Безнадежное ведь дело. В долине тихо, а что за ее пределами? Один разлад. «Ну и пусть!» – он развел плечи, распрямился во весь небольшой рост.

Пусть дело и безнадежное, но давно надо было попробовать хотя бы что-то изменить! Довольно! Он больше своим стихам не предатель, отдавать их за даровой кусок мяса в похлебке не станет и от принятого решения не откажется.

Репка сложил ладони у рта и протянул во всю силу легких:

– Убегу-у-у-у-у!

Ветер подхватил обещание, понес, исковеркал, играя, и легкое эхо оставило от него только неразборчивый вой.

Репка засмеялся, лихо повернулся, чтобы взять в свидетели своего слова еще и пса, и застыл с открытым ртом. Приблудный стянул с тележки самое крупное земляное яблоко и поспешно чавкал и щелкал клыками, отдирая от него жирные куски.