Книга Рассказы 42. Цвета невидимки, страница 25 – Александра Разживина, Даниил Коряк, Дарья Жук, и др.

Ринко привалился к косяку, охнул и сглотнул.

– Мутит, хлапик? Беги на двор! – Гнед махнул рукой.

Ринко успел добежать до ворот, склонился там, извергая выпитое и съеденное. У колодца умылся, прополоскал рот, напившись вкусной воды, побрел в корцму и, едва добравшись до левой двери, заснул на полу, не раздеваясь.

* * *

Солнце весело лезло золотым языком в глаза, как бестолковый пес, голова гудела хуже наковальни, а рот стянуло от кислой горечи. Ринко застонал и сел. С пола комната казалась маленькой и странно пустой: узкая кровать вдоль стены, короб, в нем – платье и гребень, зеркало около окна. Его вещей не было.

– Огонь мой отец! – Ринко выругался и встал, держась за стену. – Где я?

Он вышел и почти уперся в дверь напротив, дернул ручку и с облегчением увидел знакомые пожитки. На кровати лежали постиранные и зашитые рубаха и штаны.

– Говорила матушка: «У людей, кроме воды, в рот ни капли не бери!» И чего я ее не послушал? – Ринко обхватил голову руками, пока не раскололась, как глиняный черепок.

Воспоминания о вчерашнем вечере мелькали перед глазами: драка, ужин, купель.

– Кольцо! – Он вскочил и захлопал себя по поясу. – Дубина! Вскрыши кусок! Потерял!

Первым желаниембыло повиниться Прасе. Вторым – отыскать пропажу. Третьим – уехать прочь из Дальнеполья и забыть все.

– Скажу старухе, она потребует виру, а если обвинит в воровстве? Пойду искать – там уже крутится проклятая девка, сболтнет, что ночевал у нее, жупан меня точно прибьет!

Размышляя так, он торопливо сложил вещи, на цыпочках пробрался со двора, стараясь не смотреть на испорченные ворота, и отвязал коня:

– Вперед, чалый! Шагом!

Град просыпался, хрипло пели петухи, хозяйки разжигали огневища, а Ринко уже выехал из ворот, оставляя за спиной постыдное вчера, только дорога моталась из стороны в сторону, как пьяная, путалась под ногами и кружила голову.

* * *

Телега мерно раскачивалась и скрипела, мимо проплывали пологие кудрявые холмы, деревья и озера, солнце смело лезло на синий горб неба, припекая все сильнее, и Ринко, разморенный тишиной и зноем, уснул. И проснулся от того, что его тормошили за плечо.

– Хватит храпеть, пермоник! – Бесцеремонный голос ожег сильнее хлыста.

Ринко дернулся и едва не упал. Конь встал, спокойно жуя траву, а в телеге Хада, в чем мать родила, копалась в его вещах.

– Ты платье с гребнем не взял, что я оставила? И что мне теперь, голой скакать? – она уперла руки в бока.

Маленькие груди с задорными сосками качались из стороны в сторону. «Как яблоки на ветке, – некстати подумалось Ринко, – и на ощупь такие же гладкие и прохладные». Волосы Хады в полуденном пожаре горели медной проволокой, а внизу живота завивались в тугие колечки.

– Чего уставился, пень с глазами! Девку голышом не видел? Смотри не подавись!

Сердитые слезы покатились из ее глаз по щекам, подбородку, шее, ложбинке между грудей, и Ринко нестерпимо захотелось провести по мокрой дорожке пальцем или языком, чтобы почувствовать соленый вкус.

– Отвернись, – приказала она хрипло и сама повернулась спиной. – И не подсматривай!

По белой спине бежала цепочка позвонков, а на правом полукружии ягодиц красовалась коричневая родинка.

– Надень мое. – Ринко сглотнул и не узнал собственный голос. – И расскажи, что ты здесь делаешь.

– И надену! – Она потуже затянула штаны, подобрала длинные рукава рубахи. – Ты сам меня с собой позвал, а сейчас в кусты?