Книга Крест княгини Тенишевой, страница 46 – Людмила Горелик

Мария Клавдиевна об Ольгиных изысканиях не знала, поскольку общались они в последние дни не так часто, как раньше: огорченная пропажей креста княгиня стала меньше внимания уделять гостям. Расстраивала ее не столько потеря прекрасного музейного экспоната, сколько то, что произошло это у нее в доме, при отсутствии посторонних. Подозревать никого не хотелось. «Какая глупая история», — думала княгиня. Она чувствовала необходимость успокоиться, а лучше всего помогали в таких случаях эмали. Ими она и занималась, по большей части. Работа увлекала, Мария Клавдиевна смогла отвлечься от неприятной истории.

Однако другие посвященные в тайну пропажи музейного экспоната ее не забывали.

Первой пришла в мастерскую Киту. Присев на кресло и мельком взглянув на тонкую линию, которую проводила Тенишева по эмали, она заговорила о главном.

— Маня, ты знаешь, я все думаю, кто мог проникнуть в кабинет из присутствовавших на презентации гостей, и первое, что приходит в голову — maman. Думаю, что и ты ее подозреваешь, только стесняешься мне сказать, — обратилась к ней Киту уже на следующий день после обнаружения пропажи.

Княгиня Суворова-Рымницкая, ее мать, в свое время не отличалась высокой нравственностью, и Тенишевой это было хорошо известно. Когда подруга сообщила о пропаже дорогой музейной вещи, Киту сразу подумала о матери. Ее мать никогда не была симпатична Тенишевой, и теперь Маня не говорит, но, возможно, подозревает в краже эту уже очень пожилую женщину, утратившую остроту ума — так думала Четвертинская. И хотя Мария Клавдиевна просила не возвращаться к теме, Екатерина решила, что здесь лучше выяснить отношения. Подруги всегда разговаривали откровенно.

Тенишева восприняла ее слова спокойно. Положила на место кисточку, оглядела сбоку свою работу и тоже удобно устроила ее на столе. Она не возмутилась, а, напротив, выразила искреннее удивление по поводу высказанного Киту предположения.

— Бог с тобой, Киту! Я невысокого мнения о Елизавете Ивановне, ты это правильно заметила, но здесь — нет, не подозреваю. Одно дело векселя дочери не вернуть, а другое — проникнуть в чужой кабинет, влезть в комод… нет. Тем более, теперь у нее физических сил на это не хватает.

— Да, Маня! Ни физических, ни умственных. И что б она с ним делала? Она ведь из поместья не выезжает. Тут кто-то помоложе. И народу мало, из кого выбирать, так что можно найти. Ты знаешь, я второй день ломаю голову, кто б это мог сделать. Ведь случай не только возмутительный, но и очень странный. Кто мог? Оставим нравственность в стороне, она не обсуждается. Кого эта вещь могла заинтересовать материально? Рябушинские и, само собой, Рерих исключаются. Для них материальная ценность предмета слишком мала. Они не нуждаются в деньгах. Остаются, по сути, Свирская и Базанкур. Свирская до отъезда могла успеть, и для нее это приличные деньги…

— Как?! У нее ведь отец — состоятельный человек, — опять изумилась Тенишева.

— Разорился! Он не так давно разорился, и это всем известно… Одна ты, Манечка, не в курсе… Но все равно, рассуждая логически, это слишком маловероятно. Она молода, ее карьера на взлете… Маловероятно, что она станет так рисковать.

— Ну слава Богу! Конечно, не Юлия! Талантливая художница, такой ранний успех… Зачем ей? — воскликнула Мария Клавдиевна. И добавила то ли радостно, то ли печально… — Вот и некому! Я так и думала!