Книга Коллекционер бабочек в животе. Том 3, страница 41 – Тианна Ридак

— Пожалуй, можно начинать, — голос Марты мягко, но властно разорвал тишину. — Ренато, мадам Вальтер хочет, чтобы ты написал её портрет. Но только такой, что станет отражением не только внешности, но и сути. А суть, как выясняется, имеет свой запах, и тут без Полины не обойтись.

Полина в это время медленно провела рукой по воздуху, будто ощупывая его текстуру:

— Запах, — произнесла она, и слово повисло в тишине. — Который я должна уловить и перенести на холст до того, как вы нанесёте первый мазок краской.

Мадам Вальтер молча кивнула, её губы тронула едва заметная улыбка. Она смотрела на Ренато так, словно он был не художником, а хирургом, которому предстояло провести тончайшую операцию на её душе. Ренато почувствовал, как подступает знакомое волнение, то самое, что всегда предшествовало началу большой работы. Только на этот раз его инструментами должны были стать не только кисти и краски, но и невидимые ароматы, и пронзительные взгляды трёх женщин, чья соединённая воля напоминала ему о вечном танце граций, заставляющих мир вращаться.

Мадам Вальтер медленно сняла перчатки. Жест был отточенным, театральным, обнажая холеные руки с матовой кожей. Она положила их на колени ладонями вверх, как показатель доверия и одновременно вызова, и спросила:

— С чего вы начнёте? — её голос прозвучал ровно, но Ренато уловил в нём лёгкий вызов.

— Не надо смотреть, попробуйте только слушать, — не меняя положения, произнесла тихо Полина, почти для себя. — Запах — это не картина, это партитура. Сначала нужно услышать тишину между нотами, — она подошла к мадам Вальтер, но смотрела не на неё, а куда-то в пространство за её плечом. — Расскажите о первом парфюме, который вы украли у матери.

Мадам Вальтер вздрогнула, будто её коснулись раскалённым железом. Её глаза сузились: «Кто вам сказал…»

— Никто, — Полина покачала головой. — Миндаль. Горький миндаль и фиалковый корень, он до сих пор живёт в вашей памяти. Я чувствую его след.

Ренато замер, наблюдая. Это было не интервью, не допрос, это было погружение: медленное, неумолимое, как движение приливной волны. Полина сделала шаг назад, закрыла глаза:

— Теперь… ваше первое серьёзное предательство. Нет, оно не ваше, а по отношению к вам. То, что случился в саду, в пятнадцать лет.

Мадам Вальтер побледнела. Её пальцы сжались в кулак: «Как вы…»

— Запах мокрой земли после дождя, — продолжила Полина, не открывая глаз. — И тёмный, пряный шлейф увядающих роз. Вы ненавидите этот аккорд до сих пор, он становится резче, когда вы нервничаете.

Марта, стоявшая у стены, перевела дыхание. Она видела, как мадам Вальтер — женщину, перед которой, казалось, трепетали даже министры, — буквально разбирали на молекулы. Ренато же чувствовал себя свидетелем алхимического действа. Полина не задавала вопросов о любимых цветах или музыке. Она вытаскивала на свет тени, запахи которых десятилетиями хранились в закоулках памяти.

— Достаточно, — наконец сказала Полина, открывая глаза. Её взгляд был ясным и безжалостным. — Теперь я знаю палитру: горький миндаль ностальгии, пряная горечь предательства. И… да, холодный металл власти, — она повернулась к Ренато. — Интересное сочетание, не так ли? Теперь ваша очередь. Не пишите её лицо, пишите те три запаха, что я назвала, превратите их в цвет.