Книга Коллекционер бабочек в животе. Том 3, страница 44 – Тианна Ридак

— Ничего не понимаю. Запах орехов… Come fai a sentire l'odore di… noci di galla su foglie di quercia in un vecchio taccuino? (с итал. — Как можно почувствовать запах… чернильных орешков на дубовых листьях в старой записной книжке?)

— Не орехов, — поправила Полина, наконец глянув на него. — Их дубильную кислоту. Танин смешивали с солями железа и получались чёрные, вечные чернила. Ваш Верлен и Бодлер писали именно ими. — Она поднесла страницу к его лицу. — Чувствуете? Металлическая терпкость, сухая горчинка. Это и есть запах литературы девятнадцатого века. Запах мыслей, которые пережили своих авторов.

Ренато слушал, слегка покачивая головой, и на его губах играла улыбка.

— Верлен, Бодлер… — произнёс он, растягивая слова. — Простите, Полина, но я итальянец. И чтобы вы меня хорошо понимали, я вам переведу, — он снова взял телефон и через минуту протянул его Полине. — Пожалуйста, читайте: «Для меня запахвечных чернил пахнет „настоящим мёдом времени“, как писал Унгаретти. Или той „солью сожжённых слов“, что остаётся на губах после Монтале. Разве не в их стихах этот самый аккорд: терпкость прошлого и металлический привкус утраты?»

— Значит вы понимаете меня и улавливаете суть работы, — прочитав ответила Полина. — Тогда нам будет проще найти общий язык, а то я и так, на удивление, слишком разговорчива сегодня.

— Понимаю, да. Но… — добавил Ренато, и снова взялся переводить свои мысли с итальянского. — Вот: «Когда я слышу „чернильные орехи“, я вспоминаю тёмные кабинеты в палаццо на Via dei Fossi. Там Габриеле д'Аннунцио сводил с ума своих возлюбленных письмами, написанными именно такими чернилами. Говорят, от тех страниц до сих пор веет горечью и страстью. Может, именно этот запах мы ищем — запах невысказанного?»

— Возможно, — сказала Полина. — Но тогда давайте найдём не только запах его чернил, но и запах его свободы, — она провела рукой над флаконом одеколона Луи Вальтера, не открывая его. — Этот одеколон… он пахнет не только бергамотом. Здесь есть нотка морской соли и ветра в волосах на скорости, как жажда дороги.

— La sete di strada… — Ренато взял фотографию яхты, вглядываясь в лицо молодого Луи и повторил на русском. — Жажда дороги. Какого она цвета? — спросил он, глядя на серебристо-серые переливы на холсте, где была «запечатлена» мадам Вальтер. — Я писал власть как холодный металл, а это…

— Жажда дороги — это цвет лунной дорожки на воде, — не задумываясь, ответила Полина. — Той самой, что видна с палубы яхты ночью, когда кажется, будто можно проехать по этому серебряному пути до самого края света, — она подошла к его мольберту и провела рукой над палитрой. — Запах путешествия. Дайте мне его, а вы найдёте цвет.

Ренато кивнул, и в его глазах вспыхнуло понимание запаха дороги и жажды путешествий, ведь это то, что каждый итальянец чувствует кожей весной, когда смотрит на трассу, уходящую за горизонт.

В мастерской снова воцарилась тишина, но теперь она была иной: созидательной, наполненной тем особенным взаимопониманием, которое рождается только между людьми, говорящими на одном языке искусства.

Ренато наблюдал, как Полина подносит к лицу очередной блоттер. Её ресницы трепетали, словно улавливая незримые вибрации, а губы чуть сдвинулись всосредоточенной полуулыбке. Он хотел запомнить этот момент: как свет падает на её шею, очерчивая нежную линию от мочки уха до ключицы.