Книга Коллекционер бабочек в животе. Том 3, страница 62 – Тианна Ридак

Мадам Вальтер, не обращая внимания на подтекст их обмена репликами, сделала шаг вперёд. Её глаза, широко открытые, уже нашли в полумраке мастерской знакомые очертания.

— Портрет… — прошептала она, и в её голосе дрожала вся надежда, на которую только было способно её сердце. — Ренато, вы закончили?

В этот момент на лестнице снова появилась Полина Корф. Её тёмные волосы уже были собраны в строгий пучок, подчёркивая овал лица и серо-золотые глаза. На ней были тёмно-зелёные шёлковые брюки и кремовая блуза с разрезом у гортани, открывающая хрупкость ключиц. Превращение было разительным: из полубожественного создания в рубашке художника она вновь стала той самойсдержанной парфюмершей. И всё же что-то неуловимое, возможно — лёгкость в движениях, глубокая тишина внутри взгляда, — безошибочно выдавали в ней женщину, переступившую порог своего одиночества и познавшую за ночь иное измерение близости. Она вернулась в мастерскую в самый драматический момент, словно чувствуя, что её присутствие здесь необходимо для полной картины.

— Да, — тихо, но очень чётко сказала Полина, и в её голосе вновь проступил лёгкий акцент. — Портрет закончен. Мы нашли недостающий элемент, — она произнесла «мы», и это короткое слово повисло в воздухе, обладая весом целого признания. Ренато почувствовал, как по его спине пробежал разряд. Он видел, как взгляд Марты скользнул с Полины на него, и в нём читалось не столько осуждение, сколько холодное, ясное понимание. Её худшие опасения подтвердились, её любимый художник был не один. Его творческий огонь теперь разжигала и согревала другая. Но всё это — их молчаливая дуэль, напряжение, пронизывающее воздух, — разбилось о тихий, прерывистый вздох мадам Вальтер. Она стояла, застыв между двумя мольбертами, и её взгляд метнулся от ядовитого вихря портрета Полины к спокойной, наполненной светом пустоты портрета её Луи. Оба холста стояли открытые, ведя безмолвный диалог друг с другом, и контраст между ними был ошеломляющим.

— Mon Dieu… — прошептала она, и её рука с тонкой золотой цепочкой на запястье неуверенно потянулась к портрету мужа, не смея коснуться. — Луи… — она медленно обошла мольберт, вглядываясь в те самые серебристо-серые тона, что Ренато наносил полупрозрачными лессировками. Она смотрела не на черты лица, а в ту самую наполненную воздухом пустоту, которую они с Полиной назвали свободой. — Он… ничего не ждёт, — голос мадам Вальтер дрогнул, в нём читалось странное, горькое прозрение. — Он просто… отпустил, — её глаза наполнились слезами, но это были слёзы избавления. Она обернулась к Ренато. — Вы не просто написали его портрет, вы… дали ему уйти. По-настоящему.

В этот момент Полина мягко шагнула вперёд. В её руках, двигавшихся с той самой замедленной грацией, будто в танце, были три блоттера.

— Портрет — это лишь половина правды, мадам, — сказала она, и лёгкий акцент делал её слова похожими на древнее заклинание. — Картина для глаз, а это для памяти, которая живёт здесь, — и она протянуламадам Вальтер первый блоттер. — Это — запах его страхов, запах отказа от каких-то возможностей. Капля иланг-иланга, щепотка морской соли, едва уловимая нота окисленного металла.

Мадам Вальтер, с глазами, полными слёз, поднесла полоску к носу и медленно закрыла глаза. По её лицу пробежала судорога, будто она узнала что-то давно забытое, но неизбежное. Затем Полина протянула ей второй блоттер: