Книга Коллекционер бабочек в животе. Том 3, страница 64 – Тианна Ридак

— Mia maga (с итал. — Моя волшебница)… — прошептал он, и это было похоже на молитву. Его взгляд скользнул по линии её шеи, по изгибу ключицы, скрытому шёлком блузки. Ренато не хотел эту блузку срывать. Он хотел чувствовать тепло Полины сквозь ткань, хотел, чтобы эта ткань стала частью её ауры, частью того сложного, многослойного аромата, что был ею. С каждой секундой в нём возрастало желание исследовать: каждый мускул, каждую родинку, каждую клеточку кожи, хранящую память о всех созданных ею парфюмах.

Ренато чувствовал, как кровь густеет и тяжело пульсирует в висках, но это было не слепое животное желание. Это было торжественное, почти невыносимое осознаниетого, что перед ним — живое воплощение той самой абсолютной гармонии, которую он тщетно пытался поймать на холсте всю свою жизнь. И теперь эта гармония дышала, смотрела на него серо-золотыми глазами и, казалось, ждала, когда он начнёт её «впитывать». Его пальцы сами сжались, вспоминая вес кисти. Ему хотелось водить ими по её коже, как по грунтованному полотну, оставляя следы лёгких поцелуев. Он хотел вдыхать её, как целый парфюм — с нотами трепета, с аккордом доверия, со шлейфом обещания. Ренато подошёл ещё ближе, и воздух заискрился:

— Я, — прошептал он. Его голос сорвался, и он не стал его поправлять, потому что все слова казались сейчас грубыми и неуместными. Вместо них он медленно, почти с мольбой, протянул к ней руку, ладонью вверх, и это было безмолвное предложение, приглашение в танец, который они начали вчера и продолжали всю ночь.

Полина приняла его протянутую руку, пальцы мягко скользнули по его ладони, касаясь линий жизни и судьбы, словно читая их, как ноты незнакомой, но волнующе прекрасной мелодии. Этот жест был одновременно и ответом, и новым вопросом. Внутри неё всё замерло и зазвучало одновременно. Ренато пробуждал в ней странное состояние тихой паники и абсолютного покоя. Её мир, обычно выстроенный с математической точностью, где каждая эмоция имела свой аромат и вес, теперь плыл, как акварель по мокрой бумаге, и в то же время обретал кристаллическую четкость. Он входил в её жизнь не как новый аромат, а как базовая нота, которой не хватало во всех её парфюмах. Та самая, что не ощущается вначале, но определяет всё: стойкость, характер, итоговое впечатление.

Полина чувствовала его взгляд на своей коже как физическое тепло, согревающее изнутри, будто в ней самом включили какой-то забытый источник света. И этот свет искал выход, стремился к Ренато. В нём не было ни капли той грубой определенности, что так часто встречалась в мужчинах, видевших в ней лишь красивый сосуд. Ренато же видел сам воздух, что этот сосуд наполнял. Он вдыхал её душу, и от этого её собственная суть обретала новые грани. Все сложные, противоречивые ноты её натуры — независимость, яд, ранимость, сила — он брал в руки, как драгоценные ингредиенты, и составлял из них гармонию. Её собственную, но такую, которую до него не мог составить никто. Её «я» больше не было наборомблестящих, но разрозненных аккордов, оно становилось шедевром.

Полина позволила себе шагнуть ближе, сократив дистанцию до той, где их дыхание смешалось. Быть с Ренато значило обрести свой абсолютный шлейф, тот, что не выветривается, а становится частью воздуха, которым дышишь. Её рука сама потянулась к его щеке, чтобы ощутить тепло этой новой, обретенной цельности. Пальцы коснулись легкой щетины, и в этом прикосновении было тихое, безоговорочное признание.