Книга Чайная «Лунный серп», страница 11 – Стейси Сивински

Хотя Куигли поначалу беспокоились о том, как люди отреагируют, когда, завернув за угол Стейт-стрит, обнаружат магазин, где предсказывают судьбу, к их огромному удивлению, чикагские дамы толпами стекались в «Лунный серп». Им лишь потребовалось, чтобы кучка клиенток из высшего общества заглянула к ним в день открытия, и с тех пор главная гостиная была набита битком.

Дело дошло до того, что сестрам пришлось бронировать столики за недели вперед, чтобы посетительницам не нужно было дожидаться своей очереди на улице.

Энн, разумеется, была более чем довольна невероятной удачей, но горы пустых чашек и испачканные льняные салфетки в конце дня служили зримым напоминанием о том, сколько труда стоило поддерживать семейное дело. К тому моменту, как сестры запирали лавку на ночь, их голоса становились хриплыми от бесконечного толкования знаков, скрытых в чайных листьях, а ноги ныли от боли, будто они прошли за один раз всю Мичиган-авеню.

Когда прозвенел колокольчик на входной двери, возвестив об уходе последней посетительницы, Беатрикс упорхнула в заднюю комнату, где с головой погрузилась в письма и счета, благодаря которым «Лунный серп» продолжал существовать. Потом ушла и Вайолет, которая заперлась на кухне, чтобы проверить тесто, которому предстояло отдыхать до следующего утра, а затем скрутиться и свиться в булочки и десерты. А это значило, что Энн придется убрать со столов и загрузить посуду на подносы, которые она отвезет на кухню и предоставит дому ее помыть. Открыв магазин, сестры пытались мыть все самостоятельно, но после этого, по мнению дома, оставалось слишком много отбитых ручек и сколотых краев, и с тех пор он отказывал им даже в праве налить мыльной воды в раковину.

Пока Энн собирала с белых скатертей блюдца и чайные ложки, она обнаружила, что вновь вглядывается в чашки и читает оставшиеся на дне знаки. Было в этом нечто утешительное – находить якорь или клевер там, где другие видели лишь хаос. И когда Энн не торопясь сплетала воедино надежды и страхи своих клиенток, она чувствовала, как ее учащенное дыхание замедляется, а напряжение, которое обычно сжимало грудь, отпускает.

Эта вечерняя традиция напоминала ей о тех временах, когда она помогала отцу собирать обрывки шерсти и твида, слетевшие на пол, пока он закладывал складки на пиджаках своих клиентов и подшивал им брюки. А нежный звон, с которым фарфоровые чашки бились друг о дружку, когда она толкала деревянную тележку на кухню, вызывал воспоминания об уроках чтения по чайной гуще, которые их мать давала им за кухонным столом каждый вечер, когда после ужина была вымыта вся посуда.

Эти маленькие радости возвращали Энн в те дни, когда дом оглашался смехом еще двух людей, и она наслаждалась ими так долго, как только могла, пока дрожь в половицах не заставляла ее ускорить шаг.

– Вайолет? – позвала Энн, подкатывая деревянную тележку к кухонным дверям. Иногда ее сестра так глубоко погружалась в собственные мысли, что, когда Энн привозила посуду на кухню и начинала говорить без предупреждения, Вайолет роняла все, что держала в руках.

Не получив ответа, девушка заглянула в кухню и обнаружила там Вайолет, стоящую на пороге задней двери, ведущей в уютный сад, – его по логике не должно было там быть. Чтобы задобрить дом, только заехав сюда, их мать позволила ему вырастить настоящий оазис с цветами, лозами и травами, игнорируя тот факт, что небольшой задний дворик четырехкратно увеличился в размерах и всегда был, несмотря на сезон, переполнен черноглазыми сюзаннами, розами, лавандой и всем, что только приходилось дому по душе. В данный момент пионы, заполонившие все вазы в гостиной, множились с такой скоростью, что соседи начинали интересоваться, откуда исходит сладкий цветочный аромат, пропитавший воздух во всем квартале. Благоухание просачивалось в кухню и смешивалось с запахом мыла и булочек с корицей, оставленных подниматься при свете свечей, погружая помещение в особую атмосферу, искушавшую Энн расслабить зажатые плечи и насладиться чашечкой ромашкового чая.