Книга Чайная «Лунный серп», страница 12 – Стейси Сивински

– Готова подниматься? – спросила Энн сестру.

Хотя говорила она чуть громче шепота, Вайолет все равно вздрогнула, повернув к ней голову так быстро, что Энн забеспокоилась – еще чуть-чуть, и она ударилась бы виском о дверной косяк. Вайолет часто бывала такой – затерявшейся в собственных грезах, – и не желала возвращаться к реальности.

– Конечно, – подала голос Вайолет, сдувая подпаленную челку и закрывая дверь в сад. – Я припасла нам немного медового торта и заварила чай.

– Чудесно. – Энн вздохнула с облегчением, предвкушая, как, закинув ноги на пуф, откусит теплый торт и сделает первый глоток обжигающе горячего чая. – Пойду позову Би.

Вайолет кивнула, пытаясь сконцентрироваться на текущих делах и позволив сестре вновь стать компасом, направлявшим ее беспокойные мысли в нужную сторону, как она делала всегда.

Выйдя в холл и завернув за угол к небольшому кабинету под лестницей, Энн увидела Беатрикс, сгорбившуюся над аккуратными стопками квитанций и списками дел. Даже с порога она могла разглядеть, что руки сестры покрыты чернильными пятнами, которые, казалось, никогда до конца не отмывались.

– Би!.. – окликнула ее Энн, осторожно постучавшись в дверной косяк.

Голова сестры медленно поднялась, и у нее ушло несколько секунд, чтобы оторваться от стола, будто ее тело было физически привязано к поверхности из полированного дуба.

– Мы уже поднимаемся? – спросила Беатрикс. Ее очки съехали на кончик носа. – Я потеряла счет времени.

Энн шагнула в комнату и заметила, что Беатрикс что-то писала в потрепанной тетради. Первоначально та предназначалась для ведения учета муки и сахара, которые они заказывали на рынке, но теперь вместо коротких заметок и цифр его страницы от края до края были заполнены аккуратным почерком Беатрикс.

– Все работаешь над рассказом? – нежно поинтересовалась Энн.

После того как два года назад их отца унесла изнурительная болезнь, а их мать – слишком быстро – последовала за ним, Беатрикс поймала себя на том, что беспрестанно что-то записывает на клочках бумаги.

Поначалу процесс письма служил всего лишь способом выразить то, что на первый взгляд казалось очевидным: что она скорбела по своим родителям и той жизни, которую они вместе вели в этом доме. Но каждый раз, когда она за чашечкой чая с сестрами пыталась разобраться в запутанном клубке эмоций, слова, слетавшие с ее губ, едва ли могли описать толику того, что она переживала внутри. Говоря: «Я скучаю по ним» и «Эта боль когда-нибудь исчезнет?», она чувствовала, будто надкусывает горькую шоколадную плитку, оказавшуюся полой внутри.

Почему-то ноющую тяжесть, которая наваливалась на нее в самые неожиданные моменты, становилось легче переносить, если начертать ее пером и чернилами, и она смогла пережить первый год траура, царапая незаконченные записки на полях бухгалтерских книг или на обратной стороне конвертов. Но шли месяцы, отдельные слова вырастали в предложения, предложения – в абзацы, а абзацы – в страницы. Беатрикс осознала, что начала сочинять короткие истории о персонажах, которые выражали ее желания и потаенные страхи так, как она сама не осмелилась бы. Ей каким-то образом помогало знание, что самые сокровенные мысли нельзя произнести вслух, что бы она ни говорила. А прожить – можно, когда они растягивались по бумаге, и ее рассеянные идеи складывались в неожиданный общий узор и сплетались в нечто, обретавшее смысл.