Онлайн книга «Мой телефон 03»
|
* * * – Так, я что-то не понял, куда делась кардиограмма этой кошелки? – Даня нервно перетряхивает папку. – А я ее не снимала. – Пальцы у него все-таки нестандартные, тонкие и ловкие, на фортепиано бы играть ими, а не носилки гнуть. – А почему? – Мне лень. Да и не нужна она здесь. – Ленивая ты жопа. – Даня достает из кармана безымянную кардиограмму и разглаживает на коленях. – Должна подойти. Дата вот только старая. – Сотри. Он возит по бумаге спиртовой салфеткой, затем размахивает лентой, подсушивая на сквозняке, задевает водителя по носу и сажает на полоску масляное пятно. – Да оставь, высохнет. – Подожди, есть идея, – Даня достает зажигалку. – Мне вот эти ваши идеи… Даня! Кардиограмма горит, в шесть рук тушим пожар. Даня заливает пламя из термоса, водитель сокрушенно разглядывает прожженное сиденье, в центре бумажной ленты – обугленная дыра. – А все кто виноват? Кому у нас лень на бабку пару электродов кинуть? Луна повернулась на другой бок и теперь уже висела на западе. Настроение у фельдшера снова испортилось. У трамадола эффект недолгий – всего 10 % от эффективности морфина. Морфин в укладке тоже есть, но списать его сложнее, да и страшно. Какой бы ни был Даня конченый, мозги у него отчасти есть. Трамадол тошнотный, слабенький, но протянешь на нем дольше. Лет 10. Медицинский товар на порядок чище уличного. – А я ему говорю, – вполголоса бредовым речитативом рассказывает Даня, – что обещания свои всегда выполняю. Обещал довезти живым – и довез. Правда, она умер через минуту в приемнике. Но ведь довез же? Они всякие бывают, за кого и жопу порвать не жалко, а кому и инфаркт не заметить можно. Этот дебил Казанцев. Я ему так и сказал: еще раз вызовешь, не дай боже на меня попадешь – убью. А этому. заколотому. Так и сказал: раз больше всех знаешь, ширяйся сам, в этом дерьме инфицированном иглой ковырять не буду. Он возьми и в бедро. В артерию попал. Тут его и накрыло. Заметили, героинщиков стареньких меньше стало? Перед мундиалем, говорят, по приказу сверху завезли этого добра со стрихнином. Ну, они и передохли. Чтобы на улицах поприличнее было. Да что стараться – все равно ночью тут как при бомбежке. И приемник во второй городской – чисто эвакогоспиталь. День… А что день? Та же ночь, только светло. Ночь совершенна. Она скрывает. убожество. Я смотрю в укладку, на одну целую ампулу меньше стало. – На кого списал? Опять старушку со сломанной ногой без обезбола оставил? – Она уже мертвая, – отмахивается. – А как? Совсем скатился, покойников лечит. – От рака померла. Констатировал. А написал, что живая, в агонии. Плюс-минус час разницы не заметят. Зрачки у него уже снова в положенных границах. То ли еще чем закинулся, то ли отходняк, то ли недосып кроет. – Але. 90-й, да. Отек Квинке пишу. А кто там? Ой, фу-фу-фу. Вы же знаете, не люблю личинок. Ладно-ладно. * * * На адресе встречает мамаша и жизнерадостный слюнявый питбуль. Я занимаю оборонительную позицию в труднодоступном углу, но собакевич с напористым оптимизмом сносит все баррикады и заливает слюнями почти чистую форму. – Ну погладь, погладь, – смеется Даня. – Я не люблю собак, – шиплю в ответ, – и кошек. И канареек. И хомячков. И этих. шиншилл. – А я детей не люблю, – огрызается Даня. – Что теперь? Где ребенок-то? – А он, знаете. Только что здесь был, правда-правда! |