Книга Кухарка для дракона, страница 8 – Ада Нэрис

— У тебя полчаса, — произнёс он, и голос его стал вдруг плоским, безжизненным, как у судьи, зачитывающего приговор. — Ровно полчаса, чтобы собрать свои пожитки. Всё, что твоё. И чтобы духу твоего здесь не было. Ни в зале. Ни на кухне. Ни во дворе.

Элла почувствовала, как почва уходит из-под ног. Не в переносном, а в буквальном смысле — ноги стали ватными.

— Моя зарплата… — успела она выдохнуть. За месяц. Деньги, на которые она рассчитывала снять угол, пережить зиму.

Боргар фыркнул, и в этом звуке была вся его низость.

— Какая зарплата? — сказал он с притворным недоумением. — Из-за тебя разбит дорогой графин. Испорчен и выгнан самый важный клиент. Нанесён непоправимый ущерб репутации заведения. Твой месячный заработок даже близко не покроет убытков. Считай, что ты ещё и должна мне осталась. Я великодушен — я просто спишу долг. Убирайся.

В этот миг всё внутри Эллы замерло. Кипение, возмущение, даже боль — всё схлопнулось, сжалось в крошечную, невероятно тяжёлую и холодную точку где-то в глубине груди. Она смотрела на этого человека, на его трясущиеся от страха руки, на его жадные, полные паники глаза. Она пыталась найти в них хоть каплю благодарности, хоть искру сожаления, хоть тень того уважения, которое, как она думала, она заслужила.

Там ничего не было. Только страх за себя. И готовность выбросить её, как отработанный материал, чтобы этот страх утолить.

Все слова умерли у неё на губах. Протестовать? Упираться? Умолять? Перед этим? Это было бы так же бессмысленно,как спорить с дождём, чтобы он не мочил. Перед ней был не хозяин, не человек — а инстинкт самосохранения в человеческом облике. И этот инстинкт был слеп, глух и беспощаден.

Медленно, с каменным лицом, Элла подняла руки к затылку. Её пальцы, ещё минуту назад такие твёрдые и уверенные, теперь двигались механически, чуть дрожа. Она развязала узлы своего фартука — того самого, толстого, холщового, пропахшего дымом и травами, её второй кожи, её доспехов. Она стянула его через голову.

Ткань, ещё хранившая тепло её тела и запах кухни, повисла в её руках безжизненным грузом. Она посмотрела на него. На пятна от бульона и ягод, на выгоревшие на солнце места, на прочные, аккуратно положенные когда-то ею же самой заплатки. Вся её жизнь за последние годы была в этом фартуке. Вся её гордость. Вся её полезность.

Она не швырнула его на пол. Не бросила в лицо Боргару. Она просто протянула руку и повесила его на знакомый гвоздь у двери. Аккуратно. Ровно. Как будто готовила его для следующей смены, которой уже не будет.

Это движение, такое простое и такое окончательное, было страшнее любой истерики. В нём была такая бездонная горечь и такое ледяное разочарование, что даже Боргар на миг отвел глаза.

Она чувствовала себя не героиней, не жертвой несправедливости. Она чувствовала себя инструментом. Острым, надежным, верным инструментом, которым вытерли пол от грязи, а затем, не промыв, не поблагодарив, просто выбросили в сточную канаву, потому что боялись, что на инструменте осталась зараза. Её смелость, её принципы, её готовность защитить слабого — всё это в глазах мира, в глазах её хозяина, оказалось не добродетелью, а дефектом. Браком, подлежащим утилизации.

Не сказав больше ни слова, не бросив больше ни одного взгляда, Элла повернулась и вышла из подсобки. Она прошла через кухню, мимо котла с тушёным кроликом, который теперь, наверное, никто не дотушит как надо, мимо испуганно притихшего мальчишки, мимо полок со специями. Она вышла в сени, где висела её поношенная шерстяная накидка и лежал узелок с немудрёными пожитками.