Книга Кухарка для дракона, страница 5 – Ада Нэрис

Вокруг кто-то сдавленно фыркнул, но тут же затих, подавленный общей атмосферой. Элла не шелохнулась. Она не опустила глаз. Её лицо оставалось каменным, лишь в уголках губ задрожала едва уловимая ниточка — не улыбка, а скорее тень презрения, зеркальный ответ на его собственное.

Не оборачиваясь,не отрывая взгляда от Веридана, она сделала легкое, почти незаметное движение рукой назад, в сторону Лианы. Уходи. Сейчас же. И девушка, поняв без слов, попятилась, растворившись в тени за прилавком.

И тогда Элла заговорила снова. Она говорила спокойно. Не повышая голоса, но так, что каждое слово долетало до самого дальнего угла зала, до самой закопчённой балки под потолком.

— Моя кухня, милорд, — начала она, и в слове «моя» прозвучала тихая, непоколебимая гордость, — чиста. В ней не бывает отбросов души. Там всё честно. Огонь — просто огонь. Нож — просто нож. А человек… — она сделала крошечную, но выразительную паузу, — человек должен оставаться человеком.

Она видела, как по лицу Веридана проползла тень. Его самодовольная ухмылка замерла.

— Но вы, сударь, — продолжила Элла, и её голос стал ещё тише, отчего каждое слово обрело вес свинцового слитка, — вы принесли сюда нечто иное. Вы принесли сюда смрад. И знаете что? — Она чуть склонила голову набок, как бы изучая его с нового ракурса. — Ваш характер, милорд. Он смердит. Смердит так, что даже недельная помойка за конюшней покажется после него букетом из полевых цветов. Он перебивает запах хлеба. Он отравляет воздух, которым дышат честные люди.

В зале стояла такая тишина, что было слышно, как потрескивает лучина в железном светильнике. Даже дыхание затаилось. Веридан побледнел. Не от страха, а от бешенства. От неслыханной дерзости. Его щёки залились нездоровым, багровым румянцем.

— Ты… ты смеешь… — начал он, задыхаясь, но Элла его перебила. Не криком. Все тем же стальным, неумолимым шёпотом, который резал, как нож.

— Вам пора. Пора на воздух. Освежиться. Или проветрить то, что у вас вместо совести. — Она сделала шаг вперёд, к его столу. Её движение было плавным, лишённым угрозы, но окончательным. Она протянула руку — ту самую сильную руку, что могла вымесить любое тесто, — и взяла его кружку. Кружку из дорогой, тонкой глины, почти полную тёмного, дорогого вина, за которое он, наверное, заплатил серебром.

Она не выплеснула ему в лицо. Не швырнула на пол. Она бережно, с почти что ритуальной аккуратностью, перенесла тяжёлую кружку через весь стол и поставила её на стойку прилавка. Звук, с которым глина коснулась дерева, — глухой, твёрдый, «тук» — прозвучал как точка. Как последний гвоздь вкрышку гроба этого вечера.

— Вы нам не клиент, — произнесла она, возвращаясь к нему лицом. И в этих словах не было злобы. Была констатация факта. Окончательная и бесповоротная. — В этом заведении мы кормим людей. А не… нечто иное.

И затем она сделала последнее. Она не повернулась к нему спиной. Она развернулась чуть боком и встала между ним и всем остальным залом. Между ним и прилавком, где пряталась Лиана. Между ним и кухонной дверью. Между ним и всем этим миром, который он только что пытался унизить. Она стала живой стеной. Тихой, невооружённой, но абсолютно непреодолимой. В её позе, в развороте плеч, в твердом взгляде, устремлённом куда-то в пространство перед собой, читалось одно: путь закрыт. Игры окончены.