Книга Кухарка для дракона, страница 3 – Ада Нэрис

И его рука, в тонкой кожаной перчатке, мертвой хваткой впилась в тонкое запястье Лианы.

Девушка казалась призраком. Вся кровь отхлынула от её лица, оставив кожу прозрачно-белой, как свежевымытый пергамент. Глаза, огромные от ужаса, были полны не осознания вины, а животного, первобытногостраха. Она не плакала. Она застыла, пытаясь выдернуть руку, но её движения были слабыми, беспомощными, как у птицы, попавшей в силок. Губы её шевелились, выплёвывая что-то несвязное, обрывочное: «Милорд… простите… нечаянно… я не… умоляю…».

Но голос Веридана, холодный и шипящий, как сталь по льду, перерезал её лепет.

— Коровья нога! — выкрикнул он, и слова повисли в тишине, отчётливые и ядовитые. — Смотри, куда прешь, уродливое отродье! Ты облила мой камзол! Вещь, которая стоит больше, чем ты и все твои грязные предки, вместе взятые!

Он тряхнул её рукой, и Лиана всхлипнула, потеряв равновесие.

— Тряпка! — продолжил он, и его голос набирал силу, наслаждаясь всеобщим вниманием и беспомощностью жертвы. — Тряпка в человеческом облике! Ты должна была бы ползать у моих ног и отлизывать каждую каплю, которую пролила, а не смотреть на меня своими выпученными, пустыми глазницами!

Элла видела, как по спине Лианы пробежала крупная дрожь. Видела, как по щекам девушки, наконец, скатились первые тихие, беспомощные слёзы, оставляя блестящие дорожки на пыльной коже. Видела лица гостей. Они не были злыми. Они были… застывшими. На одних читалось неловкое сочувствие, быстро прятавшееся за кружками. На других — тупое любопытство, ожидание продолжения спектакля. На третьих — страх, точно такой же, как у Лианы, но приправленный облегчением: «Не меня. На этот раз не меня».

И она увидела хозяина. Боргар, толстый, всегда потный и краснолицый от суеты, теперь был красен иным, багровым цветом — цветом паники. Он стоял у прилавка, откуда обычно величаво обозревал своё царство, и его огромные ладони беспомощно мяли край своего засаленного фартука. Он не смотрел на Лиану. Его взгляд, полный немой мольбы и животного страха, был прикован к фигуре лорда Веридана. Он видел не оскорблённого гостя. Он видел гибель. Разорение. Пламя, пожирающее его таверну, его дело, всю его жалкую, нажитое годами жизнь. Его губы беззвучно шевелились, словно он повторял молитву или проклятие, а толстые пальцы вытирали и вытирали уже сухие ладони.

На Эллу эта сцена навалилась всей своей тяжестью. Сначала — ледяной волной. Холод проник в грудь, заставив сердце биться глухо и тяжко. Потом холод сменился жаром. Не тем, добрым жаром очага, а другим — острым, колющим, поднимающимся от самого солнечногосплетения к горлу. Это был жар негодования. Чистого, неразбавленного, праведного гнева.

Она видела не просто ссору. Она видела публичное растоптывание. Унижение человека, который ничего не мог противопоставить власти, одетой в дорогой плащ. Беспомощность перед грубой силой, прикрытой титулом. И самое страшное — всеобщее молчание. Согласие. Признание того, что так и должно быть. Что «тряпка в человеческом облике» не имеет права на защиту, на достоинство, даже на простое извинение.

И этот жар внутри Эллы начал плавить лёд. Он разлился по венам, заставил пальцы снова разжаться, но уже не для работы, а для чего-то иного. Её дыхание стало ровным, слишком ровным. Всё, что было вокруг — запахи кухни, тепло очага, страх мальчишки у стены, — отступило, стало далёким фоном. В центре мира теперь была только эта картина: перекошенное от злобы красивое лицо, огромные, полные слёз глаза Лианы и всеобщее, трусливое, предательское молчание.