Книга Контракт для герцогини, страница 10 – Ада Нэрис

Бал в особняке Редгрейвов действительно был скромным. Хрустальные люстры горели не в полную силу, оркестр играл тихо, словно стесняясь, а гости — сплошь провинциальное дворянство и обедневшие аристократы — держались с какой-то натянутой приветливостью. Когда семейство Уинфилд вошло в зал, наступила та самая, звенящая, неловкая пауза, что хуже крика. Разговоры не смолкли — они лишь перешли на ядовитый, едва слышный шепот, за которым Эвелина угадывала отрывки фраз: «…осмелилась показаться…», «…бедная Сесилия…», «…говорят, застали прямо…».

Их семья стала островком тишины в центре зала. Граф, в своем лучшем, но уже чуть поношенном фраке, держался с неестественной прямотой, но его пальцы судорожно сжимали и разжимали ручку трости. Сесилия, в бледно-голубом платье — цвете невинности, который теперь казалсяжестокой насмешкой, — едва сдерживала дрожь, её взгляд был прикован к паркету. Матери не было рядом, чтобы обнять её, прошептать слова поддержки. Её место пустовало, и эта пустота была громче любого осуждения.

А потом Эвелина увидела её. Леди Арабеллу Стоун, сияющую, как бриллиант в оправе из пошлости, в кругу своих верных сплетниц. Она стояла у камина, смеялась звонким, как колокольчик, смехом, и её голубые глаза, полные сладкого злорадства, нашли Эвелину через всю длину зала. Арабелла не стала подходить. Зачем? Она уже победила. Она лишь слегка приподняла бокал с шампанским в ее сторону, едва заметно, и улыбнулась. Улыбка была ядовитой, триумфальной, полной такого торжествующего сострадания, что у Эвелины сжалось всё внутри. Это был взгляд палача на осуждённом.

Эвелина чувствовала себя призраком. Она двигалась, дышала, но казалось, никто её не видит. А если и видел — то как нечто непристойное, пятно на репутации собрания. Она была изгоем, прокаженной в бархате и кружевах. Каждый взгляд, брошенный в её сторону, был уколом. Каждый отведённый взгляд — ударом. Её отец, поймав этот ад из тихих насмешек, вдруг резко отвернулся к окну, и его плечи сгорбились под невидимым грузом. Сесилия прошептала «мне дурно» и почти побежала к будуару для дам, откуда вскоре донёсся приглушённый звук рыданий, который Эвелина услышала даже сквозь музыку.

И в этот момент, стоя одна посреди оживлённого зала, Эвелина достигла точки максимального, кристаллизовавшегося отчаяния. Стены казались ей клеткой, воздух — ядом, а будущее — бесконечным, мрачным коридором, ведущим в никуда. Была лишь тьма, стыд и одиночество. И сладкая улыбка её губительницы, сияющая в полумраке, как свет маяка, ведущего на скалы.

Эвелина стояла, застыв, как статуя позора посреди этого моря шёлка, смеха и музыки. Каждый нерв в её теле был натянут до предела, крича о бегстве. Ей казалось, что ещё мгновение — и она сорвётся, повернётся и побежит прочь, оставив эти стены, эти лица, этот удушливый запах лицемерия и духов. Она чувствовала, как взгляд отца, полный немого страдания, жжёт ей спину, а приглушённые рыдания Сесилии из будуара отдаются болью в её собственном сердце. Она закрыла глаза, пытаясь хоть на секунду отгородиться от этого ада, ища в памяти образ матери — тёплый, смутный, но единственное,что могло дать ей силы. Но вместо этого перед внутренним взором снова всплыла ядовитая, торжествующая улыбка леди Арабеллы. Это была последняя капля.