Книга Контракт для герцогини, страница 204 – Ада Нэрис

Доминик сидел во главе стола, Эвелина — справа от него, под прямым углом. Он был облачён в тёмный, строгий сюртук, его волосы, отросшие за месяц заключения, были аккуратно зачёсаны назад, открывая высокий, теперь менее суровый лоб. Он ел методично, почти механически, его взгляд был прикован к тарелке с супом-пюре из спаржиили к идеально зажаренному филе ягнёнка. Он говорил мало. Отвечал на её вопросы односложно, но не грубо — скорее, с какой-то отстранённой вежливостью, будто его мысли витали где-то далеко, в лабиринтах только что пережитых воспоминаний.

Эвелина, в платье нежного лавандового оттенка, пыталась поддерживать беседу. Она рассказывала о мелких новостях дома: о том, что миссис Браун наняла новую горничную, что розарий наконец-то подстригли, что лорд Хэтфилд прислал письмо с благодарностью и пожеланиями. Её голос звучал спокойно и ровно, но в нём чувствовалось лёгкое, почти неуловимое напряжение. Она ловила себя на том, что следит за его реакцией, ждёт его взгляда, его слова. Но его взгляд чаще всего был обращён куда-то мимо неё, в тени за её спиной, будто он всё ещё искал там скрытых угроз или призраков прошлого.

— Джек просил передать тебе, что новые лошади из Йоркшира прибыли, — говорила она, отодвигая пустую тарелку. — Он говорит, пара великолепных гнедых. Ты, наверное, захочешь посмотреть их завтра утром.

Доминик кивнул, не поднимая глаз от бокала с клубничной водой.

— Хорошо. Да. Завтра утром.

Пауза. Звук ножа о фарфор. Потрескивание свечей.

— Мистер Лоуренс… — начала Эвелина, подбирая слова. — Он приходил сегодня. Принёс бумаги для подписи. По восстановлению прав на шахты в Корнуолле. Он… он выглядит лучше.

При упоминании имени секретаря Доминик наконец поднял глаза. В них мелькнула тень той старой, застарелой боли, но она тут же погасла, сменившись усталой ясностью.

— Да. Он делает свою работу. Искренне. Этого достаточно.

Его фраза повисла в воздухе, и Эвелина поняла, что обсуждение Лоуренса закрыто. Не из-за гнева, а из-за того, что эта тема была частью той боли, которую он пока не мог, да и не хотел, вытаскивать на свет.

Обед тянулся мучительно долго. Каждое блюдо — суп, рыба, мясо, десерт — становилось испытанием на прочность этой новой, хрупкой тишины. Они говорили о погоде (пасмурно, но без дождя), о планах на ремонт зимнего сада (надо пригласить архитектора), о визите управляющего из Олдриджа (в конце недели). Разговор напоминал церемонный танец двух очень вежливых и очень одиноких людей, которые вдруг обнаружили, что забыли шаги, а музыка уже давно смолкла.

Когда, наконец, последние крошки знаменитого песочного пирога слимонным кремом были съедены, а серебряные кофейники опустели, Доминик отодвинул стул.

— Прошу прощения, — сказал он, и его голос прозвучал формально, почти как в те дни, когда они были чужими. — Мне нужно… проверить кое-какую корреспонденцию в кабинете.

Он вышел, и его шаги, отдававшиеся эхом в пустом зале, постепенно затихли в глубине дома. Эвелина осталась сидеть, глядя на его пустой стул, на смятую салфетку, на недопитый бокал воды. Чувство глухого, беспричинного разочарования сжало ей горло. Она ждала этого — возвращения к нормальной жизни. Но она не ожидала, что нормальность будет такой… пустой. Таким мучительным молчанием, заполненным невысказанным.