Книга Контракт для герцогини, страница 205 – Ада Нэрис

Она поднялась и, не зная, куда деть себя, медленно направилась в библиотеку. Это было её привычное убежище, место силы в те дни, когда она вела свою тайную войну. Теперь комната казалась слишком большой, слишком тихой. Высокие стеллажи, уходящие под самый потолок, были заставлены рядами переплётов, хранящих мудрость и безумие веков. Массивный письменный стол Доминика стоял у окна, заваленный уже новыми, мирными бумагами — отчётами, счетами, приглашениями. В камине, как и всегда, потрескивал огонь, отбрасывая на стены и потолок пляшущие тени.

Она подошла к одному из стеллажей, скользнула пальцами по корешкам, не видя названий. Её мысли возвращались к нему. К его отстранённому виду, к его взгляду, который никак не мог зацепиться за настоящее. Она понимала его. Понимала, что нельзя просто выйти из каменного мешка и сразу же стать прежним. Тени Тауэра, тень публичного позора не отпускают так легко. Он носил их в себе, и, возможно, они останутся с ним навсегда. Но как пробиться сквозь эту стену? Как вернуть того человека, который смотрел на неё в зале суда с такой немой, всепоглощающей любовью?

Она взяла с полки первую попавшуюся книгу — томик латинских элегий, — открыла её, но буквы сливались в нечитаемые строки. Она стояла так, прислонившись лбом к прохладной древесине стеллажа, когда услышала шаги. Медленные, нерешительные. Она обернулась.

В дверях библиотеки стоял Доминик. Он снял сюртук и остался в белой рубашке и жилетке, что делало его менее официальным, более уязвимым. Он не вошёл сразу, замер на пороге, будто спрашивая разрешения войти в её пространство.

— Я… подумал, что кофе был неочень хорош, — произнёс он, и в его голосе прозвучала первая, робкая попытка чего-то, кроме формальности. — Или, может, просто… я не в настроении для бумаг.

Эвелина закрыла книгу и поставила её на место.

— Войди, — тихо сказала она.

Он вошёл и остановился у края большого персидского ковра, не решаясь приблизиться. Его руки были заложены за спину, поза, выдававшая внутреннюю борьбу.

— Мне жаль, — вырвалось у него наконец. — За обед. Я был… невыносим.

— Ты не был невыносим, — поправила она, подходя ближе, но оставляя между ними дистанцию. — Ты был далеко. И это нормально.

— Нет, — он покачал головой, и на его лице появилось выражение искренней муки. — Это ненормально. Сидеть напротив тебя, женщины, которая спасла меня, которая прошла через ад ради меня… и не находить слов. Видеть, как ты пытаешься говорить о лошадях и розариях, и чувствовать, как стена вырастает между нами с каждой секундой. Я ненавижу эту стену.

Его признание, такое прямое и лишённое всякой защиты, было как глоток свежего воздуха после удушья.

— Я тоже, — призналась Эвелина. — Но мы не обязаны сейчас всё исправить. У нас есть время.

— Время, — он повторил это слово, как будто пробуя его на вкус. — Да. Время. Странная штука. В Тауэре его было слишком много, и оно тянулось бесконечно. А сейчас… его тоже много, но оно давит иначе. Оно напоминает, что жизнь продолжается. Что нужно… жить. А я, кажется, разучился. Всё, что я умел последние годы, — это бороться и выживать. А теперь… не с чем бороться.

Он сделал шаг вперёд, и теперь его лицо было освещено огнём камина. В его глазах она увидела не боль, а растерянность. Растерянность воина, который внезапно оказался в мире без войны.