Книга Контракт для герцогини, страница 55 – Ада Нэрис

Тайная помощь лекарствами и провизией приносила облегчение, но не успокаивала душу Эвелины. Каждый её визит в деревню открывал новые бездны отчаяния. Дети, самые беззащитные, не только голодали и болели. Они были лишены будущего. Глаза их были пусты не только от голода, но и от невежества. Никто из них не знал букв, не мог сложить простые числа. Они были обречены повторить путь своих родителей — беспросветный труд и раннюю смерть в невежестве.

Идея пришла сама собой, когда она увидела старый, каменный сарай на самом краю деревни, у самой границы с лесом. Он был крепким, под хорошей крышей, но стоял заброшенным. Миссис Нотт пояснила: «Это ещё старый герцог, отец нынешнего, строил для инвентаря. Да с новым управляющим инвентаря того поубавилось, а сарай — остался. Теперь только ветер в нём гуляет».

Земля под сараем, разумеется, всё ещё была герцогской. Но сам сарай был ничьим. Пустым пространством, которое можно было наполнить смыслом.

— Мы можем его использовать, — тихо сказала Эвелина, и в её голосе зазвучала та самая стальная нота решимости.

Миссис Нотт посмотрела на неё с недоумением.

— Для чего, миледи? Сена-то не накосишься…

— Не для сена. Для детей.

На следующий визит Эвелина привезла не только лекарства. В санях лежали охапки старой, но прочной бумаги (ненужные обороты из замковой канцелярии, «утилизированные» Лоуренсом), несколько грифельных досок, уголь для письма, горсть перьев и пузырёк чернил, купленный Сэмюэлем. Стараниями нескольких мужчин, которых миссис Нотт сумела уговорить(пообещав лишнюю порцию муки для их семей), сарай был быстро выметен. Притащили несколько старых чурбаков и ящиков вместо парт. На одной из стен Сэмюэль сколотил подобие доски из выбеленной досок.

Так родилась школа. Без названия, без разрешения, против всяких правил.

Эвелина стала приезжать три раза в неделю. Под предлогом долгих прогулок для здоровья она покидала замок, и Сэмюэль отвозил её к опушке леса, откуда она шла к сараю пешком. Внутри её уже ждали. Сначала робко, всего пятеро-шестеро самых любопытных или тех, кого силой привела миссис Нотт. Потом больше. Дети, завёрнутые в лохмотья, с обветренными лицами и руками, грубыми от работы, садились на чурбаки и смотрели на неё широко раскрытыми глазами.

Она начинала с самого простого. Буквы. Цифры. Она писала их на доске углём, и дети, старательно выводя их на своих грифельных досках или прямо на пыльном полу, впервые в жизни чувствовали вкус знания. Она учила их не только читать, но и считать — сколько нужно монет за мешок муки, сколько дней в неделе. Она рассказывала им о мире за пределами долины, о морях и городах, и в их глазах загорались искорки, которых раньше не было.

Это был труд. Изнурительный, бесконечно далёкий от изящных светских бесед. Но это был труд, который наполнял её душу смыслом, которого она так не хватало в её собственной, золотой клетке.

Однако тишина в деревне была зыбкой. Слухи, конечно, поползли. Шёпот из дома в дом, испуганный взгляд из-за занавески, когда она проходила по единственной улице. Люди принимали её помощь с благодарностью, смешанной со страхом. Страхом перед Грейсоном. Управляющий редко появлялся в деревне лично, но его присутствие ощущалось во всём — в своевременно взимаемой арендной плате, в суровых требованиях к отработке, в памяти о тех, кого «попросили» с земли за неуплату. И страх перед самим герцогом, темным, непостижимым властителем на горе, был ещё глубже, почти мистическим.