Книга Контракт для герцогини, страница 59 – Ада Нэрис

Наконец, она достигла массивных дубовых дверей библиотеки. Рука на бронзовой ручке была ледяной. Она надавила. Дверь поддалась с глухим, но мягким стоном, словно нехотя впуская нарушителя покоя.

Воздух внутри был другим. Не просто холодным, а прохладным, сухим, насыщенным запахом старинной бумаги, кожи и благородной пыли. Это был запах знаний, запах времени, остановившегося на полках. Её свеча выхватывала из мрака бесконечные ряды переплётов, золотые тиснения на корешках, громадный глобус в углу. Тишина здесь была иной — не давящей, а сосредоточенной, почти благоговейной.

Она сделала несколько шагов вглубь, подняв подсвечник, чтобы осмотреться. Книги тянулись до самого потолка. Нужно было что-то лёгкое, что-то очень далёкое от реальности. Может, путешествия? Или старые французские романы? Она двинулась вдоль стеллажей, ища знакомые названия. И в этот момент, обогнув один из высоких шкафов, она увидела это.

Тонкую, яркую полоску света.

Она пробивалась из-под двери в дальнем конце библиотеки — двери, ведущей в егокабинет.

Эвелина замерла, словно вкопанная. Глубокой ночью. В этом спящем замке. Свет в кабинете герцога. Это нарушало все негласные правила, весь строгийраспорядок, который был законом в Олдридже. Сердце её забилось чаще, уже не от страха перед темнотой, а от внезапного, жгучего любопытства, смешанного с тревогой. Что он там делает? Не спит? Работает? Или…?

Она простояла так, не зная, что делать, целую вечность. Вернуться в свою ледяную спальню к кошмарам она уже не могла. Пройти мимо, сделав вид, что не заметила, — казалось трусостью. И прежде чем разум успел остановить её, ноги сами понесли её вперёд, к этой щели света, сулящей хоть какое-то, пусть и опасное, проникновение в тайну человека, который был её мужем и величайшей загадкой в её жизни.

Эта золотая нить на тёмном дубовом полу казалась аномалией в царстве всеобщего сна. Она не просто освещала три доски паркета — она резала саму реальность ночного Олдриджа пополам. С одной стороны — поглощающая, безразличная тьма, в которой затерялась она сама. С другой — свет, означающий жизнь, бодрствование, тайну.

Любопытство, возникшее мгновенно, было острым, как игла. Но за ним тут же поднялась волна тревоги. Что-то было не так. Этот свет нарушал незыблемый ритм замка, тот самый распорядок, который был святее любых церковных канонов. Его светлость вставал на рассвете и гасил свечи в кабинете ровно в одиннадцать. Это был закон. А сейчас… Эвелина мысленно прикинула — должно быть, три, если не четыре часа ночи.

Мысли метались. Может, он забыл? Невозможно. Доминик Блэквуд ничего не забывал. Может, случилось что-то? Дурная весть из Лондона? Проблемы с имением? Её сердце ёкнуло — вдруг это что-то связано с её поездками в деревню? С Грейсоном? Страх за детей и её хрупкое начинание на миг затмил всё.

Но любопытство оказалось сильнее. Оно подпитывалось не только тревогой, но и тем мимолётным видением усталости, которое она поймала в его глазах за ужином, и его двусмысленными словами о «болотах». Она увидела трещину однажды — и теперь жаждала увидеть, что скрывается за ней.

Она прижала ладонь к холодному, резному дереву двери, чувствуя под пальцами сложный узор фамильного герба — того самого вздыбленного грифона. Дверь была тяжёлой, массивной, созданной, чтобы охранять покой и секреты. Она прислушалась. Ни звука. Ни шороха бумаг, ни шагов. Только тиканье маятника гигантских часов в холле да собственное громкое дыхание.