Книга Тройняшки, страница 38 – Ада Нэрис

Она завела машину и рванула с места, не глядя по сторонам. Она не ехала, она летела, слепо поворачивая на случайные улицы, давя на газ до упора, чтобы гул двигателя заглушил вой внутри нее. Но он не заглушал.

В голове всплывали воспоминания. Яркие, как вспышки молнии. Их танец на площади, когда она впервые почувствовала его сопротивление и его податливость. Раздевалка в спортзале, его смущение и его дикое, неконтролируемое возбуждение. Пляж. О, Боже, пляж… Песок, соленаявода на коже, его горячее тело под ее руками, его стоны, смешивающиеся с ревом океана. Она помнила каждую деталь, каждое прикосновение, каждый взгляд. Это было так ярко, так остро, так… живо.

А потом — крыша. Их последняя игра. Их последний безумный танец на краю. И ее слова: «Я всегда буду твоим самым ярким воспоминанием». Она сказала это, все еще надеясь, все еще веря, что он одумается, что он поймет, что именно она — его настоящая стихия.

Но он не одумался. Он выбрал тишину. Выбрал безопасность. Выбрал ее.

Боль, которая пронзила ее при этой мысли, была физической, острой, как нож в груди. Она резко свернула на пустынную дорогу у реки и затормозила, едва не врезавшись в отбойник. Она выключила двигатель, и в салоне воцарилась тишина, давящая, как свинец.

Она опустила голову на руль и зарыдала. Не тихо, не красиво, а надрывно, по-звериному, с всхлипами и криками, которые рвали ей горло. Она билась головой о руль, царапала кожу на руках, пытаясь внешней болью заглушить внутреннюю, ту, что пожирала ее изнутри. Она проиграла. Не просто в игре за мужчину. Она проиграла самой себе. Она отдала ему все свои самые уязвимые, самые тайные стороны, показала себя без прикрас, без масок — дикую, настоящую, отчаянную — и этого оказалось недостаточно.

Ей стало душно. Она выскочила из машины и побежала по пустынной набережной, ветер хлестал ее по лицу, но не мог смыть слез. Она бежала, пока в боку не закололо и не стало нечем дышать. Она рухнула на холодную землю, поджав колени к груди, и просто сидела так, качаясь из стороны в сторону, как раненое животное.

Вечер она провела в каком-то подпольном баре, где играла громкая, агрессивная музыка и тек дешевый виски. Она пыталась напиться до беспамятства, подцепить кого-нибудь, завести драку — сделать что угодно, чтобы выжечь эту боль, это чувство ненужности. Парни клеили ее, привлеченные ее отчаянной, ядовитой красотой, но один ее взгляд, полный такой первобытной тоски и ярости, заставлял их отступать. Она была неприкасаемой. Изгоем в своем собственном аду.

Она вернулась домой глубокой ночью, так и не сумев забыться. Ее квартира-лофт на последнем этаже небоскреба была огромной, пустой и холодной. Здесь не было ни души. Никого, кто бы ждал. Никого, кому бы она была нужна.

Она прошла в спальню, скинула с себяодежду и упала на огромную, холодную кровать. Она лежала на спине, глядя в темноту на потолок, и ее тело горело от неудовлетворенного желания, от жажды его прикосновений. Руки сами потянулись к себе, скользнули по животу, к бедрам. Она закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти его образ, его запах, звук его голоса.

Вспомнилось его лицо, искаженное страстью, на пляже. Его руки, впившиеся в ее бедра. Его голос, звавший ее имя…

Она застонала, пытаясь усилить ощущение, углубиться в воспоминание, чтобы оно стало реальностью. Но вместо наслаждения пришла боль. Острая, режущая. Воспоминание было не утешением, а издевательством. Оно напоминало ей о том, что было, и о том, чего больше никогда не будет. Ее пальцы, которые должны были приносить облегчение, причиняли лишь страдание. Они были жалкой пародией на его руки, ее одиночество — насмешкой над их страстью.