Книга Охота на лисицу, страница 35 – Ада Нэрис

Его слепой взгляд упал на Такэши.

— Память смертного будет стерта. До основания. Он забудет ее имя, ее лицо, ее прикосновени. Он вернется в мир людей, к своей короткой, жалкой жизни, ничего не помня. И это будет милосердие.

Киёмори шагнул вперед из тени. Его глаза горели торжествующим огнем. Он склонился в почтительном поклоне.

— Позвольте мне, старейшины, привести приговор в исполнение. Я отведу сестру в ее новое пристанище. И я лично позабочусь о том, чтобы в сознании этого человека не осталось ни пылинки отнашего мира.

Путь в место забвения был долгим и безмолвным. Киёмори шел впереди, его фигура, обычно такая расслабленная и небрежная, сейчас была напряжена. Два темных хвоста были поджаты, а не лениво покачивались. Он вел Такэши по бесконечным, уходящим вглубь горы коридорам, высеченным в скале. Воздух здесь был сухим и мертвым, пахнущим пылью веков и застоявшейся магией.

Такэши шел, почти не чувствуя ног под собой. Приговор старейшин висел в его сознании тяжелым, ледяным гнетом. Забвение. Смерть при жизни. Он предпочел бы настоящую смерть. Мысль о том, что он забудет ее — ее глаза, ее голос, ее прикосновения, ту боль и то блаженство, что они разделили — была невыносима. Он был готов броситься на Киёмори, на стены, разбить голову о камни — лишь бы не допустить этого.

Но его тело не слушалось. Деревянные путы на запястьях все еще заберали его волю, оставляя лишь горькую покорность.

Киёмори остановился перед ничем не примечательным участком стены. Он положил на камень ладонь, и камень бесшумно отъехал в сторону, открывая небольшое круглое помещение. Внутри не было ничего, кроме гладкого каменного пола и слабого, призрачного свечения, исходящего от самих стен.

— Здесь, — произнес Киёмори, и его голос прозвучал глухо, отдаваясь эхом в крошечной комнате. — Здесь стирают прошлое. Без боли. Без сожалений. Ты просто… уснешь. А проснешься другим человеком.

Он повернулся к Такэши, чтобы втолкнуть его внутрь, и в этот момент Такэши увидел его глаза. В них не было привычной ярости, холодной насмешки или торжества. В них была сложная, мучительная смесь других чувств — глубокая, выстраданная тоска. И… зависть.

— Почему? — хрипло выдохнул Такэши, не в силах сдержаться. — Почему ты ненавидишь ее за то, что у нее хватило смелости выбрать то, что хочет она? А не то, что велит ваш проклятый род?

Киёмори замер. Его рука, уже протянутая к Такэши, опустилась. Он не ответил. Просто смотрел на него с этим невыносимым выражением на своем прекрасном, бесстрастном лице.

— Она счастлива, — продолжал Такэши, чувствуя, как отчаяние придает ему смелости. — С ней. Со мной. Мы были счастливы, пока ты не пришел и не отнял это. Разве тебе не знакомо это чувство? Или твое сердце действительно изо льда?

Киёмори молчал так долго, что Такэши уже подумал, что тотего просто проигнорирует. Но потом он тихо, беззвучно рассмеялся. Это был горький, пустой звук.

— Лед? — повторил он. — Нет, человечек. Не лед. Пепел.

Он отвернулся и прислонился к стене, глядя в пустоту коридора.

— Ты прав. Я знаю это чувство. Слишком хорошо знаю.

Он закрыл глаза, и его маска надменности на мгновение дрогнула, выдав неподдельную боль.

— Это было давно. Очень давно. Она была дочерью гончара. Хрупкая. Смешная. С морщинками у глаз, когда она смеялась. И с таким… жаром внутри. Таким ярким, коротким, как вспышка, жаром человеческой жизни. — Его голос стал тише, почти мечтательным. — Я думал, что могу быть осторожным. Что могу просто наблюдать. Но она увидела меня. Не маску, не лису. Меня. И я… я потерял голову.