Книга Эгоистичная принцесса, страница 115 – Ада Нэрис

Никто, кроме самой Скарлетт.

Она помнила Генриха из прошлой жизни. Помнила, как после её казни кто-то из придворных обмолвился, что старик садовник повесился в своём сарае через три дня после того, как её голова покатилась по доскам эшафота. Тогда она не придала этому значения — мало ли отчего сходят с ума старики. Но теперь, оглядываясь назад, она понимала: Генрих что-то знал. И его смерть не была случайной.

Поэтому, когда Скарлетт понадобился человек, который видел и слышал больше, чем положено, и при этом умел молчать, она вспомнила о нём.

Она пришла к его хижине глубокой ночью, когда дворец погрузился в сон, а луна спряталась за тяжёлыми тучами, оставив сады во власти непроглядной тьмы. Скарлетт двигалась бесшумно, как тень, используя каждый куст, каждое дерево как прикрытие. Даже если бы за ней следили, её бы не заметили.

Дверь хижины отворилась без скрипа — Генрих смазывал петли каждый месяц, и это была одна из тех мелких, незаметных забот, которые отличают настоящего мастера своего дела. Старик стоял на пороге, в рубище, перепачканном землёй, и смотрел на неё своими выцветшими, блёкло-голубыми глазами. В них не было удивления. Только усталость и странное, пугающее спокойствие человека, который давно ждал смерти и перестал её бояться.

— Заходите, Ваше Высочество, — прошамкал он беззубым ртом. — Я знал, что вы придёте. Рано или поздно.

Скарлетт переступила порог. Внутри хижина была ещё беднее, чем снаружи: грубо сколоченный стол, пара табуретов, узкая лежанка, застеленная старым одеялом, и множество полок с банками, склянками и засушенными травами. В углу тикали старые напольные часы, единственная ценная вещь в этом убогом жилище.

Генрих жестом пригласил её сесть, а сам опустился на табурет напротив, тяжело дыша. Толькотеперь Скарлетт заметила, как он плох. Кожа его была неестественно бледной, почти прозрачной, губы синюшными, а руки, и без того искорёженные, тряслись мелкой, неконтролируемой дрожью.

— Вы больны, — сказала она не столько вопросом, сколько утверждением.

— При смерти, Ваше Высочество, — кивнул Генрих, и в его голосе не было страха. — Месяц, может, два. Не больше. Старые раны открылись. И не только старые. Новые тоже.

Он замолчал, и в тишине было слышно только тяжёлое, сиплое дыхание да мерное тиканье часов.

— Вы знаете, зачем я пришла, — произнесла Скарлетт, глядя ему прямо в глаза. — Вы знаете о Культе. О том, что происходит во дворце. Говорите.

Генрих долго молчал, перебирая пальцами край своего засаленного рубища. Потом поднял на неё глаза, и в их выцветшей голубизне мелькнуло что-то странное — смесь страха и облегчения.

— Я служу во дворце сорок лет, Ваше Высочество, — начал он тихо. — Сорок лет я сажаю цветы, подрезаю кусты, поливаю лужайки. И сорок лет я слушаю. Садовника никто не замечает. Для всех мы — часть сада, такая же незаметная, как трава под ногами. А мы видим. Мы слышим. Мы запоминаем.

Он закашлялся, прижав ко рту тряпицу, и когда убрал её, Скарлетт увидела на ткани тёмные пятна крови.

— Я знаю, кто приходит во дворец ночью, — продолжил он, отдышавшись. — Знаю, какие двери открываются без скрипа. Знаю, какие окна светятся в тот час, когда все добрые люди спят. Я знаю, кто встречается в подземельях под старой часовней. И я знаю, кому они служат.