Онлайн книга «Эгоистичная принцесса»
|
Но самым страшным контрастом был не вид её одежд или волос. Самым пугающим было выражение её лица и глаз. Толпа, жаждавшая зрелища, ждала слёз, истерик, мольбы о пощаде, униженного ползания на коленях — того, чем они могли бы упиться, мстя за годы страха. Однако они не увидели ничего подобного. Лицо Скарлетт было бледно, как мрамор, и столь же неподвижно. Холодный, пронизывающий ветер, нёсший с реки сырость и предвестье дождя, бил ей в лицо, шевелил жалкие лоскутья её одежды, но она, казалось, не чувствовала этого. Её взгляд, те самые карминные, красные, как спелый гранат, глаза, которые когда-то метали молнии гнева или лед презрения, теперь были устремлены куда-то вдаль, поверх голов толпы, поверх островерхих крыш города, в серое, низкое небо. В них не было ни страха, ни гнева, ни даже привычной надменности. Была абсолютная, всепоглощающая пустота. Ледяное, безразличное отстранение. Она не боролась с судьбой, не проклинала её — она приняла её. Приняла с тем же высокомерным спокойствием, с каким когда-то подписывала смертные приговоры другим. Теперь приговор был вынесен ей, и она, внутренне сломавшись ещё до того, как взошлана эшафот, просто ожидала его механического исполнения. Это безразличие, эта тихая отрешённость были страшнее любых криков. Они говорили о том, что внутри неё уже ничего не осталось. Душа ушла, оставив после себя лишь красивую, бледную оболочку, ожидающую окончательного уничтожения. Она смотрела в лицо своей смерти не как жертва, а как равнодушный свидетель собственного конца, и в этом заключался последний, самый горький парадокс её короткой и яркой жизни: та, что так яростно цеплялась за власть и жизнь других, отпустила свою собственную без малейшей борьбы. Воздух на площади не просто вибрировал от шума — он был им перенасыщен, уплотнён, превращён в единую, густую субстанцию коллективной ненависти. Казалось, можно было протянуть руку и ощутить на ладони шершавую, колючую фактуру этого всеобщего гнева. Толпа, этот многоголовый зверь, ещё недавно трепетавший при одном имени Скарлетт, теперь, чувствуя её бессилие и получив официальное разрешение на свою ярость, выплёскивал наружу всё, что копилось годами. Страх, годами сковывавший языки, превратился в рёв. Рабская покорность — в кровожадную жажду возмездия. Здесь были не только горожане или простолюдины. В толпе мелькали и лица придворных в поношенных, но некогда дорогих камзолах, купцов, чьи дела она когда-то разорила капризным указом, родственников тех, кто бесследно исчез в подземельях дворца по её милости. Их индивидуальные обиды сливались в один оглушительный хор, где уже нельзя было разобрать отдельные голоса, но прекрасно слышался общий смысл, выкристаллизовывавшийся в короткие, хлёсткие, как удар кнута, фразы. — Смерть тирану! Долой Алую Розу! — Пусть сгниёт в земле, как сгноила моего сына! — Колдунья! Ведьма! Её глаза — кровавые ворота в ад! — Палач в юбке! Заплати кровью за каждую слезу! — Где твоя песнь теперь, принцессонька? Лизни топор! — Рубите голову этой ехидне! Чтобы больше не шипела! — За сестру! За отца! За всех невинных! — В огонь её! Сжечь, чтобы пепел развеяли! Эти выкрики, злые, торжествующие, истеричные, летели в сторону эшафота, ударялись о деревянные помосты, отскакивали и смешивались с новыми. Люди толкались, стараясь пробиться ближе, чтобы не пропустить кульминацию зрелища. Их лица были искажены не просто гневом, а неким почти религиозным исступлением, экстазомразрушения кумира, которого они же сами и создали своим страхом. Эта ненависть была осязаемой, как туман, и плотной, как стена. Она была последним, что окружало принцессу в этом мире — морем враждебности, в котором она стояла на своём одиноком островке позора. |