Книга Истории из Тени, страница 26 – Елена Бабинцева

– Уйди.

– Не могу. Мы же связаны. Ты – источник. Я – потребитель. Уйди источник – умрёт потребитель. Ты же не хочешь меня убить? – В его тоне была неподдельная, язвительная забота. – Я ведь часть тебя теперь. Самая честная часть.

Артём пробовал терапию, таблетки. Скорб сидел на плече у психиатра (невидимый, конечно) и шептал на ухо:

– Слушай, как он говорит заученные фразы. «Химический дисбаланс». «Когнитивные искажения». Он тебя в ящик хочет запихнуть, в удобный диагноз. Чтобы не видеть настоящего тебя – этого комка страдающей плоти. А таблетки… они притупят вкус. Сделают боль пресной. Но они не прогонят меня. Они просто испортят мою трапезу. И я буду зол. А когда я зол, мне хочется… пошутить.

«Шутки» Скорба были тонкими. Пропадала самая важная папка с работой. В чашке с кофе, который Артём только что налил, оказывался мертвый таракан. В социальных сетях ему начинали попадаться истории про успешных бывших одноклассникови статьи о том, как лень маскируется под депрессию.

Артём понял: демон не хочет его смерти. Смерть – это конец трапезы. Он хочет, чтобы Артёмпродолжал страдать. Живым, сознающим, беспомощным. Он был садистским шеф-поваром, который выращивал свою собственную утку для фуа-гра, бережно откармливая её болью.

Мысль о суициде стала не страшной, а логичной. Как кнопка «выкл.» на задымившемся приборе. Последний способ контроля. Артём купил лезвия. Положил их на тумбочку. Скорб ликовал.

– Да! Вот оно! Кульминация! Апогей боли! Ожидание конца! Знаешь, какой у этого вкус? Как у самого выдержанного, концентрированного вина. Отчаяние, смешанное с решимостью. Я буду пить из этой чаши вечность!

Он не отговаривал. Онподбадривал. Шёпотом рассказывал, как это будет просто. Как всё наконец закончится. Как он, Скорб, будет скучать, конечно, но что поделать – всякое пиршество когда-нибудь кончается.

В тот вечер, когда Артём решил, что хватит, когда он уже взял в руки холодную сталь, раздался стук в дверь. Не в дверь квартиры – в дверь его сознания. Такой настойчивый, живой, чужой.

Тук-тук-тук.

Скорб взвыл. Не от страха, от ярости.

– Нет! Не сейчас! Не смей!

Но стук повторился. И голос. Настоящий, человеческий, женский, с ноткой беспокойства:

– Артём? Ты дома? Соседи сказали, свет мигал… У тебя всё в порядке?

Это была Лика. Новая соседка сверху. Они пересеклись раз пять в подъезде. Она улыбалась ему. Он избегал взгляда. Она однажды оставила у его двери пирог с вишней (он не стал его есть, Скорб нашептывал, что она пожалела его, бедного). Она была… светлой. Не в смысле глупой. А тёплой. Как пятно солнечного света на полу в его вечно тёмной берлоге.

– Не открывай! – зашипел Скорб, его тень заколебалась, стала менее плотной. – Она пришла посмеяться. Увидеть жалкое существо. Она украдёт твою боль! Она…

Но Артём уже шёл к двери. Не из надежды. Из автоматической, заученной вежливости. Из последнего проблеска того, что когда-то было человеком.

Он открыл. Она стояла в ярко-жёлтом дождевике, хотя дождя не было, с мокрыми от снега волосами и большими, тёмными, оченьвнимательнымиглазами. Она не сказала «о боже, как ты выглядишь», хотя он знал, как выглядел: живой труп.

– Мне показалось, у тебя свет мигал, как при коротком замыкании, – сказала она. И добавила, глядя ему прямо в лицо: – И ещё…у тебя очень плохая аура. Просто чёрная дыра. Можно войти?