Книга Изола, страница 155 – Аллегра Гудман

Увы, я настолько напоминала попрошайку, что вокруг тут же собрались дети-оборванцы и начали клянчить у меня хлеб. Я отщипнула им немного, но на этом они не успокоились и стали требовать добавки. В итоге я их прогнала, но и наслаждение от пищи улетучилось.

Я вернулась на узкие городские улочки, не зная, куда теперь идти. Приближаться к прежнему жилищу опекуна я боялась, хоть дом и давно продали. Мне было страшно, что Роберваль заметит меня и схватит, так что я решила понаблюдать за ним на почтительном расстоянии. Оказалось, что в дом въехала новая семья со своими лошадями, конюхами и прислугой. Двери же особняка Жана Альфонса были теперь для меня закрыты. Я понимала: если еще раз приближусь к Мари, конюхи поколотят нас обеих.

Я нигде не могла задержаться надолго, поскольку повсюду тут же начинались расспросы и грубости: «Ты кто такая? А ну пошла прочь!» Так я и скиталась, пока солнце не опустилось за линию горизонта.

Сумерки застали меня близ рынка. Торговцы уже начали увозить товары. Неподалеку от меня лысоватый мужчина собирал с прилавка поношенную одежду, шляпы и охапки булавок. Все это он передавал своей жене, которая стояла в телеге.

Я замешкалась, опасаясь новых оскорблений или чего похуже, но все же решилась к ним подойти. Выбора у меня не было.

– Тут для тебя ничего нет, – проворчал торговец.

– Я не попрошайничать пришла, а за покупками. Деньги у меня есть.

– Откуда же, интересно?

– Я честная женщина, – заверила я его.

– Честным не обязательно об этом вслух говорить, – подметил старьевщик.

– Возьмите. – Я протянула ему золотую монету.

– Где ты ее взяла?

– Из мешочка достала.

– Ах из мешочка! – Торговец улыбнулся, обнажив гнилые зубы.

– Мне нужны одежда и обувь, – сказала я.

– Что ж, – проговорил он, взяв монету, – может, что‐нибудь и найдется. – Он поднял глаза на свою жену и крикнул: – Эй, Жанна!

Его супруга, скрюченная грубоватая женщина, помогла мне забраться в телегу и показала угол, где можно было спрятаться и переодеться. Нижнее белье из льна, которое она мне вручила, оказалось колючим и шершавым, а от платья, плаща и чулок пахло плесенью. Башмаки же в большой куче поношенной одежды отыскались с большим трудом.

– Какие‐то они маленькие, – протянула я.

– Это ноги у тебя слишком большие, – проворчала торговка.

– Они на меня не налезут.

– Налезут. Других все равно нет, – буркнула она.

Пришлось довольствоваться тем, что есть.

Когда я выбралась из телеги в платье служанки, было уже совсем темно. Торговец с женой тут же уехали, радуясь, что наконец отделались от меня. А рынок уже закрылся.

Ночной сторож начал свой обход. Он без стеснения ловил и допрашивал всякого, кто праздно шатался по соседним улицам. У меня на глазах он схватил какого‐то старика и обвинил его в пьянстве. Испугавшись, как бы и меня не постигла та же участь, я взбежала по церковным ступеням и юркнула внутрь.

До чего же там было темно! Неф тонул в полумраке, а вечерний свет, льющийся в окна, не мог разогнать тень. Мужчины в длинных одеждах торжественно пели вечерню. Их голоса так и манили меня, но я не посмела приблизиться к алтарю: слишком уж большим и величественным выглядел храм.

Я укрылась в боковом приделе, примостившемся между колоннами, и там опустилась на колени, поскольку ноги меня уже не держали, а потом и вовсе легла на каменный пол и закрыла глаза, радуясь, что меня никто не видит. Впервые за все свое долгое путешествие я наконец чувствовала себя в безопасности: подо мной была твердая почва, а над головой простиралась крыша. В этих стенах мне не страшны ни приливы, ни ветра, ни бури. Вместо звезд здесь мерцают свечи, а вместо рева волн доносится песнь хора.