Книга Изола, страница 61 – Аллегра Гудман

И мы отчалили от Ла-Рошеля, оставив позади каменные башенки, рыбацкие лодки, людные улочки, рыночные прилавки, телеги, золотисто-зеленую мозаику на окне в комнате моего опекуна, его кухню, повариху и кошку.

Роберваль решил подняться на квартердек, а я хотела пойти к Дамьен, но задержалась у бортика, чтобы еще немного посмотреть на порт, на город, на целую страну, которая совсем скоро должна была исчезнуть из виду. Я мысленно прощалась со своим замком, уроками, садом среди каменных стен. С молитвами, музыкой, уроками чистописания. Теперь мне казалось, будто годы, проведенные рядом с Клэр, мне просто приснились.

– Вам страшно? – спросил секретарь, глядя, как удаляется берег.

Я обернулась и окинула взглядом корабль, моряков, груз. Посмотрела на мачты и паруса, на яркие флаги, реющие на ветру, заметила среди них синие знамена с золотыми лилиями – герб моего рода. Эти суда – мое наследство, подумала я. Путешествие оплачено моими деньгами. Вот ведь удивительно: выходит, я стала инструментом собственного изгнания.

– Даже не понимаю, что чувствовать, – призналась я.

– Вам жаль уезжать?

Я попыталась подобрать верные слова.

– Я словно бы превратилась в призрака, и в то же время боюсь утонуть. – Я покосилась на Роберваля, стоявшего на верхнем ярусе палубы и что‐то обсуждавшего со штурманом. – И опекуна тоже боюсь.

Я тут же пожалела о своем признании. Вышло глупо и недипломатично. Но во взгляде молодого человека не было и тени осуждения.

– У вас есть на то свои причины.

Я удивленно повернулась к нему. Когда мы еще жили в одном доме, секретарь часто смотрел на меня с сочувствием, а однажды даже пообещал, что никогда меня не обидит. Но еще ни разу не говорил о своем начальнике прямо.

– Чего он хочет? – спросила я.

– Величия, – ответил юноша.

Ответ сбил меня с толку: слишком уж расплывчатый. Чего мой опекун хочет от меня – вот что мне важно было выяснить. Но я и так догадывалась чего. Сделать меня своей любовницей, но только потом. А пока он выжидал, действовал неспешно и тайно.

– Чего он ждет от нас? – снова спросила я.

– Повиновения, – ответил секретарь.

– Этого он уже добился.

– Он хочет подчинить себе и умы, и сердца.

– Стало быть, вы ему уже подчинились?

Юноша посмотрел на меня пронзительными черными глазами и коротко ответил:

– Нет.

Вокруг нас кричали моряки. Корабль покачивался, паруса хлопали на ветру. В этой суматохе никто не слышал ни моих вопросов, ни ответов секретаря, а мы оба стояли недвижно, сплоченные пониманием. Секретарь слушался хозяина, но совсем его не любил, и стоило ему в этом признаться, как он сразу же обрел союзницу в моем лице.

Со стороны секретарь казался идеальным слугой. Он превосходно сочинял и переписывал тексты, безупречно вел дела и содержал счета в полном порядке, исполняя любой приказ с завидным прилежанием. Но в его извечном молчании угадывалась отстраненность. Наблюдая за секретарем, я всегда замечала, что он держится холодно и почти не поднимает глаз. И если Роберваль встретил отплытие с ликованием, его подчиненный, казалось, ничуть не обрадовался.

Заметил ли это мой опекун? Было ли ему вообще дело до чувств его работника? Роберваль не требовал, чтобы им шумно восторгались, но молчаливое уважение вполне его устраивало, и я видела, что он высоко ценит своего помощника. Он нахваливал секретаря капитану, показывал, как тот аккуратно пишет и какой порядок царит у него в счетной книге. К качке юноша тоже быстро приноровился, чем заслужил одобрительную улыбку нанимателя.