Книга Изола, страница 67 – Аллегра Гудман

– И как же вы заранее просчитаете, подходящий он или нет? – с усмешкой спросил Роберваль.

– Через пять недель всё увидим своими глазами, – поспешил вмешаться штурман.

Пять недель. Секретарь вскинул глаза, но ничего не сказал. В этом мы с ним были похожи: вмешиваться в разговоры за опекунским столом мы не могли.

– Если ветер не ослабеет, – заметил капитан.

– Полагаю, этого не случится, – сказал штурман.

– Как по-вашему, завершим ли мы плавание за восемь недель? Каковы ваши ставки? – спросил Роберваль.

– Ставок я делать не буду, – твердо сказал Жан Альфонс.

– Вы сомневаетесь.

– Нет. Просто не люблю азартные игры, – холодно осадил его штурман.

– Что ж, тогда пусть будет музыка, – объявил опекун.

Секретарь скользнул за шторку, которой была занавешена его койка, и достал свой инструмент. Из-под его пальцев полилась легкая, воздушная, беззаботная мелодия, но взгляд так и остался серьезным и вопрошающим. Мне вдруг захотелось, чтобы мы снова остались наедине и закончили начатый разговор. Чтобы юноша снова признался мне в любви, не боясь, что я отругаю его за это. Его слова действовали на меня удивительным образом: погружали в грезы наяву, смущали, притягивали. Они одновременно и пугали меня, и наполняли радостью – такой, что я даже переставала понимать, когда стоит всерьез их обдумать, а когда пропустить мимо ушей. Юноша, привыкший восхищаться мной издалека, поработил мое воображение. Его музыка звенела, точно серебряный колокольчик. А взгляд был направлен лишь на меня.

На следующее утро я проснулась рано, но не смогла ни выйти на квартердек, ни заговорить с секретарем. На палубе трудилась большая толпа моряков, да и опекун не отпускал меня от себя. Днем он велел почитать ему псалмы. Пока я выполняла задание, он испытующе меня разглядывал. Если я читала четко и не сбивалась, он довольно улыбался. Если же спотыкалась, с удовольствием меня поправлял.

– Почему ты забываешь псалмы? – спрашивал он, а потом отвечал за меня: – Потому что не хранишь Слово Божие в сердце своем.

И он был прав. Я не хранила псалмы в своем сердце, потому что Роберваль использовал их против меня. «Предуготовил Ты мне стол в виду врагов моих», – читала я наизусть, но и сама сидела за одним столом с врагом. Наблюдая за тем, как опекун раздает приказы слугам, я укреплялась в мысли, что и ко мне он относится так же. Стоило ему склониться надо мной, и мысли тотчас улетучивались из головы – так на меня действовали его сила и уверенность.

Только ночами, когда Дамьен засыпала у меня под боком, мысли возвращались и обрушивались на меня, точно мощные волны.

Секретарь любит меня, думала я.

Разве так бывает?

Это неправильно, но никто из него признание не тянул.

Я спросила только, любит ли он своего нанимателя. Он сказал – нет.

Потом я назвала его грубияном.

Может, опекун просто хочет меня проверить и потому подослал секретаря? На такую подлость Роберваль точно способен. Ему наверняка было бы приятно уличить меня в чем‐нибудь постыдном. Вот только его молодой помощник держался вполне достойно. Он не писал мне стихов, не присылал любовных писем, никогда нарочно не искал со мной встречи, когда мы еще жили в доме Роберваля. Все наши разговоры обыкновенно начинались с моих расспросов. К тому же секретарь точно знает, что я осталась без наследства, ведь он ведет все счета Роберваля. Тогда с какой стати ему признаваться мне в чувствах?