Книга Пять строк из прошлого, страница 98 – Анна и Сергей Литвиновы

Когда Антон уходил, муж Илья где-то спал в недрах квартиры, Егорка громко смотрел «Тома и Джерри» (видимо, на видеомагнитофоне). Это был чужой, посторонний уклад, в котором ему не оставалось никакого места.

Антону было странно, но профессор Степанова завещала, чтоб ее отпели в церкви. С перестройкой религиозные обряды перестали быть порицаемым, из партии/комсомола теперь за них не исключали, поэтому в небольшую церквушку на Соколе набилось много провожающих. Антон впервые в жизни оказался на службе, и его тронули тяжеловесные и мрачные слова религиозного обряда. Да, Эвелина Станиславовна оказалась теперь там, «идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь безконечная».

Народу пришло много. Из своего подмосковного городка приехал Кирилл – конечно, он не мог не почтить. Как они вместе с Антоном трудились на даче у Эвелины! Как слушали ее рассказы за столом под водку! Как обнаружили на чердаке заветную тетрадь!

Лена отказалась прийти под предлогом срочной работы. Зато прибыла мама Антона – она хоть и не была лично знакома с научной руководительницей, но много от сына о ней слышала и заочно уважала.

Отца Антона в Москве не было – он пребывал на Байконуре, и сейчас, с перестройкой, нарушил свою омерту – обет молчания – и рассказал заранее, что готовится очень важный запуск: нашего космического челнока, ответ американскому «шаттлу».

Егорку тоже не взяли на похороны – оставили дома с няней, чтоб не травмировать.

Народ потихоньку рассасывался. С кладбища на поминки добрались немногие. Уехал Пит, Кирилл, Антонова мама.

Самыми растерянными и нескладными выглядели двое: муж Любови – Илья. Он много пил. Как и сожитель покойной Викентий Палыч. Всем подряд, кто хотел слушать и не хотел, рассказывал он одну и ту же историю:

– Простить себе не могу, что я с ней не остался! Хотя как я ей мог помочь? А я проводил тогда с банкета – и к себе на квартиру уехал. Ко мне с утра водопроводчик обещал прийти. Водопроводчик, представляете? И я из-за этого ее в ту ночь и покинул.

Изрядно набравшись на поминках, Антон подвалил к Любе в тот короткий момент, когда она осталась одна: «Скажи! Пожалуйста, скажи! Егор – мой сын?»

Люба сузила глаза. На секунду ему показалось, что она сейчас залепит ему пощечину: «Пошел ты к черту! И чтобы я никогда, никогда, не слышала от тебя подобных вопросов и разговоров! И чтоб вообще тебя не видела! Убирайся!»

Что ему, спрашивается, оставалось делать? Он пожал плечами и вышел из ресторанного зала.

1989

Через полтора месяца, сразу после наступления нового, восемьдесят девятого года, на кафедру назначили нового заведующего. Старики шипели и фырчали: завкафедрой в тридцать семь лет? Не рановато ли? Еще детсадовца назначьте! Не доктор! Не профессор! И опыт преподавания – курам на смех, пара лет!

Однако Антон (и Пит) назначение поддерживали, потому что новым заведующим оказался хорошо им знакомый – начиная со стройотряда семьдесят пятого года – Володя Ульянов. На параллельной кафедре он защитился, стал доцентом. Преподавал, работал начальником курса. Поэтому назначение оказалось чрезвычайно в духе времени: молодой, перспективный, многообещающий, деловой. А какой опыт руководящей работы – в комсомоле, в вузе, в стройотрядах!

Антон гнал от себя эти мысли, считал их недостойным предательством по отношению к Эвелине, столь много для него сделавшей, но в какой-то момент ему стало казаться: да ведь Ульянов получается, как начальник, лучше нее! Быстро, ловко, с шуточками-прибауточками, он за день решал сотню дел – и то, что у Степановой методично скрипело, вылеживалось, не спеша продвигалось месяцами, он проворачивал за час.