Книга Ночи синего ужаса, страница 74 – Эрик Фуасье

– Присаживайтесь, господа, – бросил министр, указав на два простых деревянных стула с узкими сиденьями, являвших собой резкий контраст с богатой обстановкой кабинета, и, видимо, не случайно. Сам он расположился в роскошном кресле за столом и широким жестом обвел ворох бумаг на своем рабочем месте. – Нынешняя эпидемия – поистине страшное бедствие. Можно подумать, мы вернулись на столетие назад, в пору последнего буйства черной смерти. Только за прошлый день холера унесла порядка восьмисот жизней!

Видок поерзал на стуле, пытаясь умостить на неудобном сиденье свой обширный зад. Валантен не знал, чего ожидать от этого разговора, и тоже хранил настороженное молчание.

Казимир Перье продолжил:

– Я только что распорядился о новых профилактических мероприятиях, призванных остановить распространение болезни. В портах вводятся карантины, во всех крупных городах учреждаются санитарные комиссии, почтовые отправления будут обрабатывать спиртовым уксусом. Помимо того, я приказал временно переоборудовать запасные житницы Парижа под больницы на случай наплыва зараженных. С завтрашнего дня будут вывешены оповещения о вступающих в силу новых запретах. Они подразумевают крупные штрафы за накопление мусора в общественных местах, за слив грязной воды и нечистот на улицы, за выгул в городе скота и домашней птицы… Кстати, мне докладывали, что первые принятые меры вызвали недовольство в простонародных кварталах. Так ли это?

Видок и Верн обменялись быстрыми недоуменными взглядами. Неужели первый министр королевства пожелал видеть их лишь для того, чтобы получить отчет о настроениях горожан?

– Болезнь затронула в первую очередь самые бедные слои населения, – сказал Видок. – Вполне естественно, что они настроены довольно агрессивно. Их злость подогревает тот факт, что богатые парижане предпочли покинуть столицу на время эпидемии. Некоторые в народе уверены, что холера не обычная болезнь. Прошу прощения, месье, но они считают, что правящий класс решил таким способом избавиться от простого люда.

Председатель Совета нахмурился.

– Я в курсе безумных слухов об отравителях, – сухо проговорил он. – Необходимо найти способ пресечь эти опасные инсинуации. К несчастью, сейчас у нас есть заботы поважнее. – Казимир Перье взял со стола отпечатанную типографским способом листовку и развернул ее к полицейским. – Вот, полюбуйтесь. Это сейчас раздают на улицах Парижа кому ни попадя. Почитайте, почитайте!

Это оказалась лубочная картинка. Под заголовком «Холера-морбус» на цветном офорте был изображен городской пейзаж – дома и памятник с триколором. На первом плане присутствовали четыре персонажа: двое больных бились в агонии на земле, держась за животы, а над ними стояла, обнявшись, парочка. Мужчина с зеленоватым лицом был худосочен, одет в лохмотья и похож на бродягу – он очевидным образом символизировал эпидемию, не ведающую государственных границ. Женщина, которую бродяга нежно прижимал к себе, была в красном платье с белым фартуком и во фригийском колпаке – она олицетворяла Июльскую революцию[73]. Внизу картинку сопровождал текст, ироничный и бичующий: «Ах, Июльская революция, родненькая моя! Без тебя я так бы и мыкался теперь по северным просторам России, но ты, воспламенив своим революционным примером Польшу, привела меня сначала в эту несчастную страну, а оттуда уж я махнул в Германию, в Англию, и наконец – все благодаря тебе, опять-таки дражайшая моя зазноба Июльская революция, – вот он я в Париже. Так заключим же союз ради счастия народного!»