Книга Что скрывает прилив, страница 60 – Сара Крауч

– Двадцать пять! Двадцать четыре! Двадцать три!

Элайджа взял со спинки стула куртку и начал пробираться к выходу.

– Девятнадцать! Восемнадцать! Семнадцать!

Все глаза устремлены на сцену, в бокалах пузырится шампанское.

Он протиснулся к двери и вышел.

На улице, прислонившись к «камаро» и улыбаясь, стояла Накита. Сердце металось у него в груди, пока они шли навстречу друг другу. Элайджа посмотрел ей в глаза, и ему показалось, что она его простила. Позади них из раскрытой двери доносились голоса:

– Три! Два! Один!

Накита взяла его за руки.

– С Новым годом, – прошептала она.

25 января 1992 года

Элайджа крутанулся на стуле у письменного стола.

У него появились свои стул и свой стол. Вдобавок к новогоднему обещанию помириться с Накитой он, в память о Читто, пообещал себе вернуться к писательству. Обещание, пожалуй, получилось не слишком грандиозным: не прошло и трех недель, как он его выполнил. Элайджа решил зарабатывать на жизнь писательством – и вуаля, этим он и занимается. Ладно, к мечте стать известным на весь мир писателем это, конечно, имеет мало отношения, но для начала неплохо. Возможность писать статьи для местной газеты казалась ему драгоценным шансом, свалившимся с небес.

Первое воскресенье нового года он провел с Накитой в церкви, где служил ее отец. Их второе свидание. Сперва, проходя мимо скамей, Элайджа отчетливо ощущал на себе взгляды темных глаз. Все, кроме него, были скваломами. Но, когда проповедь подошла к концу и на вконец расстроенном органе заиграли «Дух Святой, Дух благодати», он обнаружил, что собравшиеся приветливо кивают и подходят пожать ему руку. Накита представила его своим знакомым, а когда сказала, что он писатель, один сквалом – на вид ровесник Читто – посмотрел на него с особенным интересом. Он работал в «Вестнике Пойнт-Орчардс», недавно вышел на пенсию и сообщил, что газета находится в поисках репортера. Вот так после короткого собеседования Элайджа стал зарабатывать написанием заметок.

На столе зазвонил телефон, и Элайджа схватил трубку.

– Ты как часы, – сказал он, глядя на циферблат, показывающий два часа дня.

– Я очень пунктуальна, – ответила Накита.

– Как прошел день? – Услышав ее голос, Элайджа не смог не расплыться в глупой улыбке.

– Прекрасно, только закончила. По уши измазана краской. Для художника это значит, что день прошел плодотворно.

– Могу заехать за тобой после работы.

– Нет уж, я на это не куплюсь. Увидимся в ресторане.

– Когда я уже могу посмотреть? – спросил он.

– Когда я закончу.

Элайдже не терпелось увидеть картину, над которой она работала. Когда Накита впервые привела его в студию, он обомлел. Мастерская приютилась на краю леса рядом с домом, который построил Кайлен. Он же обустроил и студию, октагон с панорамным остеклением, в котором Накита могла передвигать мольберт куда ей вздумается, чтобы открывался вид то на горы, то на величественный лес. Элайджа не ошибся: это место идеально подходило для занятий живописью, но всякий раз, оглядывая мастерскую, он ощущал робость. Человек, которого он никогда не знал, установил высокую планку.

Внутри стояли холсты всех форм и размеров. Вскоре они отправятся на рынки в Сиэтл и будут проданы. Стиль Накиты был уникален: четкие изломанные линии повторяли очертания пейзажа за окном, но вот цвета… Особенно Элайдже приглянулся горизонтальный рисунок с горным хребтом, выполненный в ярких синих и розовых тонах. Он лучился энергией, он будоражил; создавалось впечатление, будто смотришь на горы сквозь призму психоделического трипа. Но Накита писала не только пейзажи. Ей великолепно удавались портреты. Центральную часть стены мастерской занимал портрет бабушки: лицо крупным планом, изрезанное глубокими морщинами. Это был первый портрет – Накита написала его сразу после ее смерти. Сейчас она работала над портретом для Элайджи и наотрез отказывалась раскрывать детали, правда, пообещала, что он будет доволен.