Книга Призраки воды, страница 47 – С. К. Тремейн

И “Ненависть, гнев и омерзение” группы Pyrexiaв дни, когда мне надо держать демонов в узде.

Бутылка имбирного почти пуста. Глава аудиокниги “Психопатологии”; глава двадцать шестая, “Эпигенетика: новые теории” закончилась. Я набираю:

Папа, я не могу ждать весь день. Ты где??

— Каренза, милая!

Отец появляется, как всегда безупречно рассчитав время, еще минута — и я бы всерьез разозлилась. В руках у него пинта темного с шапкой пены, “Тиннерз”, папа садится напротив и начинает трепаться. Его новое увлечение — самолеты и убежденность, что все они ненастоящие.

Я стараюсь не хихикать.

— Пап, ну как самолеты могут быть ненастоящими? Люди летают на них в отпуск.

— Я и не говорю, что они не летают, я просто говорю, что они не могутлетать. Вот, например, топливо. Как ты запихнешь в самолет все топливо, необходимое для взлета? Просто нет никакого смысла. Сама подумай! Ты же умная девочка!

— А помнишь наш отпуск в Малаге? Еще когда мама была жива? Как бы мы туда попали, если бы самолеты не летали?

Отец пропускает мои слова мимо ушей — как всегда, когда речь заходит о неудобных фактах. И все же — хотя я понимаю, что это безнадежно, — я делаю еще одну попытку:

— А зачем ненастоящим самолетам топливо? Смысл какой?

— Кто его знает. Но в этом-то наверняка и смысл. Я думаю, они там крутят что-то с энергией, про которую говорил Никола Тесла. Это как с микрочипами, которые нам вживляют, когда нам пять месяцев от роду. Жестокое обращение с детьми!

Я вздыхаю — протяжно и добродушно, я проиграла. Отец жизнерадостно смеется. Я замечаю, что выглядит он бодро, он почти всегда так выглядит. Выпивка наградила моего отца красным носом и сосудистой сеточкой на щеках, но у него буйная копна седых волос, а зубы все свои; отец в семьдесят четыре выглядит лучше, чем иные мужчины в шестьдесят четыре. Допив “Тиннерз”, отец переходит к другой истории, о каком-то странном ужине, на котором он присутствовал, и я спрашиваю себя — не в первый уже раз: а может, все эти безумные теории заговора парадоксальным образом оказывают на отца омолаживающее воздействие? Они для него вроде религии — сколь бы нелепой ни была вера, она на пользу здоровью.

— Нас было человек десять, не меньше, а у дверей славили Христа…

Я опускаю взгляд. Мне надо подумать.

В богов я не верю. Вообще ни в каких. У меня, если угодно, собственная антивера. Я самозабвенно привержена теории Дарвина еще с тех пор, как была скучной зубрилой-шестиклассницей, глотавшей Ричарда Докинза, и все же иногда я признаю, что хорошо бы уверовать во что-нибудь такое. Была бы как папа, с готовностью верила бы, что принцесса Диана пала жертвой жестоких киллеров из Северной Кореи.

Все это попытка сбежать от действительности. Но она приносит утешение, и мне ее не хватает, когда я тоскую по Минни или по маме. Хоть бы призраки их мне являлись — все лучше, чем просто воспоминания, а кроме воспоминаний, у меня ничего не осталось. Но положение вещей надо признавать, иначе сойдешь с ума. На самом деле там ничего нет.

— Ты меня слушаешь?

Отец все еще вещает про тот странный ужин. Меня охватывает чувство вины, я вслушиваюсь — и понимаю, что история-то знакомая. Я ее знаю с детства, еще с тех пор, когда мама была жива. Я говорю:

— Извини. Начни сначала. Извини, папа.

Отец вдруг грустнеет, история явно сентиментальная.