Книга Призраки воды, страница 49 – С. К. Тремейн

Дверь Балду-хауса открывает Молли Тьяк. Ключ от двери лежит у меня в сумочке, но мне кажется не вполне правильным пускать его в ход, не постучав. Во всяком случае, пока. Может быть, когда-нибудь придет и его черед. Не знаю только, к добру это будет или к худу.

— А, это вы, — говорит Молли и прибавляет запоздалое “здравствуйте”, словно удивлена тем, что я здесь, но вообще-то ей все равно.

Я переступаю порог. Русые волосы Молли стянуты в тугой пучок, отчего изящные, резко очерченные скулы проявились еще отчетливее, а также стали видны малюсенькие татуировки на тонкой шее, загоревшей под корнуолльским солнцем.

Молли — в длинной темной юбке и белой льняной блузе — неторопливо идет через холл по направлению к кухне, каждые четыре шага она подносит к губам вейп и выдыхает обильные клубы пара. Пар пахнет яблоком, или корицей, или чем-то еще. Трава? Что-нибудь покрепче травы?

Мы уже привычно входим на кухню, и только тут я замечаю, как спокойно в доме. Я позвонила, чтобы предупредить Малколма, что хочу поговорить с Соломоном, он торопливо согласился, а потом пожаловался, что в ресторане дел по горло, и завершил разговор словами: “Я буду на работе допоздна. А Молли дома, она привезет детей из школы”.

Но детей в доме не слышно. А ведь если в доме есть дети, особенно такие неугомонные, как Соломон, то производимый ими шум невозможно не услышать даже в такой громадине, как Балду.

Я сажусь у кухонного островка, мне предлагают зеленый чай в пиале. Молли апатично произносит:

— Дети скоро вернутся, если вы приехали из-за них.

— Да, из-за них.

— Сегодня ими занимается Триша.

— Уборщица?

— Угу. Она заберет детей, я попросила ее об одолжении. Триша сказала, что будет днем в Пензансе, а Грейс там записана к зубному — осмотр или вроде того… — Ее взгляд скользит по мне, оцепеневший, безразличный. — Я-то думала, что в кои-то веки побуду в доме одна. В милом отчем доме. Ну ладно.

Это сказано явно в пику мне. После ее слов во мне поднимается негодование: твои племянница и племянник отчаянно нуждаются в помощи, именно я стараюсь помочь. Еще меня смущает ее странная позиция — с одной стороны, она явно любит этот дом, но иногда в ее тоне прорывается холодное равнодушие к Балду. Или даже отвращение?

Еще я понимаю, что поглядываю на татушки профессионально. Четыре, пять, шесть — может, есть еще? Работая судебным психологом, я насмотрелась на татуировки, изучила тайный язык тюрьмы — наколки в шахматном порядке, точка под глазом, татуировки во всю руку — и знаю неписаное правило, выведенное судебными психиатрами касательно людей с татуировками и пирсингом: больше шести означает, что их обладатель склонен к суициду. Каждое колечко в соске, каждая новая ситуативная татуировка после определенного их числа становится, возможно, ступенькой на лестнице саморазрушения. Особенно это касается наколок на руках и лице, а также пирсинга в не самых обычных местах: брови, щеки, гениталии. Маркеры, указывающие на смерть, словно следы на земле в старых полицейских детективах, которые мой жадный до головоломок мозг поглощал во множестве.

— Интересная татуировка. — Я указываю на явно неудачную, расплывшуюся тату на левой ладони Молли, у основания большого пальца. То ли крохотный дельфин, то ли раздавленный муравей.