Книга Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа, страница 249 – Евгений Бочковский

– Значит, вы его упустили, растяпа! – прокричал Холмс в лицо Роджерсу. – Ни на кого нельзя положиться!

– Каким образом, сэр? – обиделся полисмен. – Все окна закрыты, а задняя дверь заперта.

– Бедная миссис Фаринтош! Ее снова обокрали! – продолжал сокрушаться Холмс, не обращая внимания на возражения Роджерса. – Ищи теперь ее тиару… хоть до конца света!

– Постойте, но мы были здесь, – обратился к нему Фаринтош. – Не могли же они…

– Давайте-ка для начала убедимся, что есть необходимость в столь долгих поисках, – предложила миссис Фаринтош, которой возбуждение Холмса на фоне всеобщего дружелюбного спокойствия начало казаться несколько ненормальным.

Все отправились в спальню. Тиара нашлась довольно быстро. Никто особенно не обрадовался. Большинство и так в этом не сомневалось. Холмс же, еще минуту назад сокрушавшийся по поводу состоявшегося похищения, теперь был откровенно раздосадован – ему не верят, все прячут (довольно безуспешно) ироничные улыбки, полагая, что он, взбаламутив воду на ровном месте, выставил себя в смешном виде, тогда как он не сомневался, что практически в одиночку (сонный Роджерс не в счет) сорвал замыслы злоумышленников. К его глубочайшему разочарованию, миссис Фаринтош, чью тиару он спас в самый последний момент, улыбалась язвительнее всех. И даже как-то сердито, если бывают такие улыбки. Тому была особая причина – миссис Фаринтош негодовала не меньше сыщика. Причем, если тот, не зная, кого винить, негодовал, что называется, во все стороны, то миссис Фаринтош негодовала четко в определенном направлении. Черт бы побрал этого дурацкого Холмса! Где только его Уильям откопал! Черт бы побрал его дурацкую записку! Зачем только она ее прочла! Тем более, что она была адресована Уильяму, который и откопал этого дурацкого Холмса! Пусть Билли и бегал бы себе (то есть вместо нее) туда-сюда, высунув язык, если ему так хочется играться в похищения опаловых тиар. А она сидела бы себе, наслаждалась музыкой заезжей знаменитости, которая никак не хочет взять себе благозвучный псевдоним, вроде Джонса. Кто только придумывает такие ужасные фамилии для скрипачей! Ей никогда в жизни не запомнить и не произнести ни одну из них, даже читая с бумажки, в беседе, чтобы указать на факт присутствия на таком грандиозном событии. Не скажешь же «Я была на концерте этого… как его… но все равно это было восхитительно!» По крайней мере, она могла бы утешиться, что те, кто тоже там был, подтвердят, что она прошла это испытание с честью, досидев до конца. А так многие видели, как она буквально пулей вылетела из зала при первых звуках сонаты того другого… не скрипача, а который написал… Не станешь же объяснять теперь всем и каждому, что она, вооружившись полисменом, бросилась проверять, на месте ли то, что она постеснялась надеть. Примерно такими были ее мысли в тот момент, когда Холмс решился напомнить ей о ее обещании.

Стоит ли говорить, каков был ее ответ, если даже спустя пять лет одно только упоминание об этой истории в «Пестрой ленте» вызвало такую бурю! В итоге Холмсу пришлось убраться ни с чем, и все же Берджесс, выразивший желание понаблюдать за его работой, был вынужден признать, что тот едва все не испортил. Это вполне могло случиться, особенно, если бы взбешенный Холмс узнал, что тот, кто его, по сути, разыграл своим письмом, сам, оказывается, вор, пусть и раскаявшийся, так что Берджесс, до того вполне себе спокойно дожидавшийся признания Фаринтоша, в какой-то момент начал молиться, чтобы Корнишону хватило ума не пуститься в откровенности раньше времени.