Книга Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа, страница 356 – Евгений Бочковский

– Так вот почему мы жили в «Короне», а не где-то еще!

– Это выглядело естественно, не так ли? За снятый номер следует платить.

– Полагаю, за такие деньги мы могли бы снимать…

– Этаж Букингемского дворца, – быстро подсчитал Холмс. – Кстати, я слышал, Ее Величество сейчас в отъезде.

После всего сказанного о мистере Сэйлзе, я уже был готов допустить что угодно. Например, что мистер Паппетс тоже был у него на крючке, и что то, что он подал суду как взаимовыгодное партнерство, на самом деле было принуждением. Почему бы и нет? Мистер Паппетс, конечно, впечатлял своей лихостью, но возможно, и он в чем-то оказался недостаточно аккуратен, и мистер Сэйлз со своей способностью все подмечать вполне мог и для него подобрать нужные слова.

Я вспомнил, как хозяин при малейшем представившемся случае поговорить жаловался, как ветшает «Корона» и как ему год за годом все труднее противостоять влиянию времени. Тогда я лишь сочувственно кивал ему, подумав про себя после третьего или четвертого такого разговора, что собеседник определенно не лишен занудства, и что с этой его чертой видимо придется мириться вплоть до конца наших гастролей. Теперь же я понимал, что это было чем-то вроде попытки принести извинения. Что, шантажируя Холмса, мистер Сэйлз одновременно приводил аргументы в свое оправдание. Знал ли он, что Холмс держал меня в неведении насчет их «соглашения»?

Заседание, тем временем, подошло к концу. Так и не добившись ничего определенного, сэр Уилфред объявил об окончании слушаний. Мы не стали дожидаться решения присяжных и покинули зал. Вопросы, составленные его светлостью для жюри, довольно ясно указывали, к какому вердикту он подталкивает это сборище неискушенных людей. За то время, что они совещаются, он успеет обойти немало горшков со своей знаменитой лейкой, только вряд ли это зрелище заслуживает нашего присутствия. Завтрашние газеты подтвердят то, о чем я догадываюсь. Тронувшийся рассудком после смерти горячо любимой жены Персиваль Армитедж был так опечален отказом партнеров включить его в свое товарищество, что совершил убийство одного из них. Несомненно, такая же участь ожидала и мистера Паппетса, однако наше вмешательство не позволило этому случиться.

Уже в кэбе, как только мы отъехали от здания суда, я принялся размышлять о том, насколько же мы с Холмсом разные. Я так гордился тем, что не имею ничего общего с Лестрейдом. Быть антиподом инспектору мне всегда казалось обязательным условием порядочного человека. Но Холмс… Невозможно противостоять или содействовать ему, быть за или против, ибо пропасть меж ним и всеми нами куда необозримее, чем если бы речь шла о противоположностях либо отрицании в обычном смысле этих слов. Это человек из другого мира, с иной природой. Если бы я не был христианином, возможно, я бы даже допустил, что он создан иным Творцом.

Мы оба перенесли тягчайшие оскорбления. Каждый – свое и от разных людей, потому как общее – от Армитеджа – я не считаю таковым. Возможно, это даже не оскорбление. Перси из числа тех, кто просто не мог поступить иначе, это противоречило бы его замыслу. Предъявлять ему претензии, все равно что требовать, чтобы подобные личности исчезли со свету. Это невозможно. Без обмана ни Перси, ни Бертран Кьюсек, ни Клей не прожили бы и дня по причинам, относящимся скорее уже к физиологии. От них можно и нужно защищаться, но взывать к их лучшим человеческим качествам, напоминать им о морали все равно, что заставлять их дышать желудком вместо легких и питаться гравием или углем. Ум Армитеджа проявился во всем своем ужасающем потенциале, так что Перси вполне убедительно доказал не только мне, но и Холмсу, что являлся соперником, которому не стыдно проиграть. Мы и проиграли первый матч. С треском, но потом взяли свое. Конечно, тот всплеск ярости, который я испытал за минуту до появления полиции, подсказал мне, насколько важным для меня было остановить этого прирожденного преступника. И все же повторюсь, у меня не было ощущения, будто я оскорблен. Армитедж был чужд мне и потому до некоторой степени безразличен. Он уязвил мое самолюбие, но не достал до сердца. Смею думать, что и Холмс испытал нечто подобное – мгновенную ярость, требующую действия, и стихающую так же быстро, как только с делом покончено. Перси оказалось не по силам нанести нам неизбывную, незаживающую рану. Нет, это сделали другие люди, потому что меня так ранить может лишь очень близкий человек, тогда как Холмса – крайне ничтожный.