Книга Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Начало, страница 194 – Евгений Бочковский

– Какая разница, если она уплывает в Новую Англию?! – возопил Холмс, раскачиваясь на кресле всё неистовее. – Нации уже всё равно, а Бэрнвелл лишится возможности требовать скидку и будет вынужден выложить кругленькую сумму. Это вы, Ватсон, а не я, действуете против наших национальных интересов. Я пытаюсь всеми силами пополнить казну Ее Величества, а вы мне мешаете. Я готов даже употребить эти силы в неведомом мне деле реставрации, причем безвозмездно, если вы не заметили. Я не запросил за реставрацию ни шиллинга.

– Это-то меня и смущает, – признался я.

– Думаете, стоило накинуть еще пару процентов?

– Нет, меня пугает, что вы беретесь за неведомое, как сами признались, дело. Речь о национальном достоянии, Холмс, а вы собираетесь употребить его на свои эксперименты! – вырвалось у меня в сердцах. – Любое, даже самое ничтожное повреждение диадемы вызовет грандиозный скандал. Уж лучше потерять ее совсем или выпрямить ее полностью, как вы собираетесь, даже это не будет такой катастрофой, поверьте.

– Ничтожное повреждение?! – расхохотался Холмс. – Разуйте глаза, Ватсон, она сплющена в лепешку, будто ее охаживали кузнечным молотом! Чем еще ей можно навредить? Добавить потертостей?

– Именно потому, что бедняжке пришлось перенести такое, я и предупреждаю вас, что теперь даже малейшей царапины она не перенесет.

– Что-то она не очень-то похожа на золотую, – скептически поморщился Холмс, взяв без малейшей опаски драгоценнейшую вещь в руки.

– Это и не золото. Какой-то другой металл, очень редкий и дорогой. Вылетело из головы название. В Средневековье его предпочитали золоту, золото тогда ценилось меньше.

– А эти камни, – добавил он, и опять без энтузиазма. – Это действительно бериллы? Уж больно похожи на стекляшки.

– Вы всерьез думаете, что из Британского музея принесут фальшивку? – мягко улыбнулся я в ответ. – Как ни удивительно, что вам требуется подобное пояснение, я всё же дам его. Так вот, не такое это место, Холмс, Британский музей.

– Но зубцы всё же какие-то странные. Вы не находите? Почему у них такие притупленные концы?

– Нахожу в этом манеру тогдашних мастеров, потому что как всякий образованный человек превосходно осведомлен об этом. Вижу, вам еще многое предстоит узнать о тех временах, Холмс. Вы, откровенно говоря, недостаточно готовы достойно представлять сторону Ее Величества на переговорах.

– Охотно уступлю это вам, коль вы такой просвещенный. Будете щеголять названиями, всё равно бездельничаете.

Я тешил себя надеждой, что если мне удастся рассказать ему еще что-нибудь историко-культурное, то он, увлекшись слушанием, забудет о своем опасном намерении. Мы спорили до хрипоты, пока я не убедился, что он упрям не меньше мистера Бэрнвелла. Поэтому мы договорились разделиться. Пусть он занимается, раз уж так решил, своей реставрацией, а я тем временем – своей. Освежу свою память. Ведь, если сказать честно, насчет Британского музея я погорячился. Того, что на Хипслип-роуд. Я только слышал, что диадема хранится именно там, но воочию ее никогда не видел. Как и Британского музея. Не доводилось мне еще побывать в нем. Но я очень много читал и продолжаю читать о всяких находках, которые отвозят туда. Их там, вероятно, уже так много скопилось, что диадему, приди я в музей, сразу и не отыскать. Понадобится несколько дней неутомимого рысканья по бесчисленным залам. Наш музей, краса Лондона, так грандиозен, так необъятен, что бессмысленно иметь с ним дело, всё равно нужного в бесконечной куче всего и вся не найдешь. Лучше я, как прежде, отыщу ту старую книжку, из которой давным-давно, еще в юности, почерпнул бесценные сведения о берилловой диадеме. Кажется, именно тогда я и встал впервые на путь культурного человека и больше уже с него не сворачивал. Если мне удастся ее отыскать (там есть и картинка, но что мне изображение, когда теперь я могу держать это величайшее сокровище в руках!), к приходу мистера Бэрнвелла мы будем готовы со всех сторон. Холмс приведет в порядок, как он его себе представляет, предмет торга, а я – интеллектуальную базу для наших аргументов в непростых переговорах с хватким дельцом. Я уже взялся откапывать дальний угол своего необъятного шкафа, где у меня скопились книги, включая самые детские, собранные еще до знакомства с Холмсом (сколько насмешек довелось мне выслушать, когда я перевозил их сюда!). Но звуки реставрации доносились до меня даже через плотно закрытую дверь комнаты Холмса. Громкие и резкие – они сильно отвлекали, а порой и вовсе пугали. Казалось, Холмс восстанавливает не диадему, а саму битву. Мои уши содрогались от разнообразных ударов – так бьют по щитам, доспехам и шлемам, но я-то понимал, что всё это достается несчастной диадеме. Только ржания коней недоставало, впрочем, его заменяли очень похожие выкрики Холмса, выражавшие нечто вроде веселого изумления. Видимо, его забавляло, какие неожиданные формы принимала диадема в ходе реставрации. Один раз я не выдержал и заглянул к нему. То ли не заметив моего присутствия, то ли нисколько не смущаясь его и не щадя моих эстетических привязанностей, Холмс с перекошенным от азарта лицом колошматил диадемой по каминной доске, подсовывал под ножку стола и запрыгивал сверху, прокатывался по ней креслом и вообще проявлял чудеса изобретательности. Я и раньше слышал, что работа реставраторов невероятно творческая, а теперь лишний раз убедился в этом. Честное слово, даже воины Генриха не выказывали такого озверелого рвения. Под его напором на моих глазах обруч принимал самые разнообразные формы, среди которых промелькнули и все остальные цифры, даже римские, и только вожделенного нуля достичь никак не получалось. Зато зубцы отламывались куда охотнее. С каждой следующей потерей я взвывал, будто отрывали мои собственные зубы, но Холмс успокаивающе твердил, что тупоголовый янки вряд ли сосчитал зубцы не только до битвы, но и до реставрации, и его вполне устроит, если оставшиеся будут распределены по обручу более-менее равномерно и симметрично. Главное, чтобы они не оказались полностью на одной стороне – допустим, все слева или сзади.