Книга Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Норвудское дело, страница 72 – Евгений Бочковский

– Да уж, задачку вы мне задали, – протянул я, почесав затылок.

Инструкции Холмса справились с тем, что оказалось не под силу упомянутым выше перипетиям. Радостное предвкушение близящейся встречи с Мэри Морстен растаяло, и его место занял стыд. Выходило, что чем больше значил для меня человек, тем большей ложью я должен был отплатить ему за радость общения с ним, грозя задавить сорняками лицедейства слабый росток чего-то настоящего.

– Но и это еще не всё, – продолжил Холмс, заметив, как вытянулось мое лицо. – Мне неловко вас огорчать, но с утренними завтраками на всю предстоящую неделю можете попрощаться.

– То есть как? – опешил я.

– Ваши признания могут вызвать непроизвольный смех, пока у вас такой цветущий вид. Эти румяные щеки и блеск довольства в глазах, который у вас особенно заметен после плотной еды, красноречиво свидетельствуют о привычке вдоволь спать и хорошо питаться. Героическому рассказчику такая сытая мина, простите, не к лицу. Нужно придать вам осунувшийся вид с признаками глубокого устоявшегося изнурения. За весь день будете съедать два яйца на ужин и гренку перед сном, чтобы голод не мешал спать. Впрочем, спать-то вам особенно и не придется. Ложиться будете поздно, как обычно, а вот просыпаться – гораздо раньше прежнего. За этим я прослежу. Дефицит сна прекрасно справляется с недостатком утомления в организме. Через пару дней будете самым честным образом едва держаться на ногах, и вам поверят, что бы вы ни ляпнули.

Я вздохнул и… получил свои первые два яйца на ужин. Как назло, то ли от испортившегося настроения, то ли из-за того, что недостаток утомления в моем организме уже начал снижаться, очень хотелось спать. В кои-то веки захотелось лечь пораньше, но Холмс был неумолим. Как только я начинал дремать, он хватался за скрипку и с присущим ему вдохновением и непревзойденным мастерством прирожденного музыканта принимался громко выстукивать ею по столу бодрый военный марш, отчего я в ужасе подскакивал на месте, а один раз, когда это не помогло, без обиняков шлепнул меня смычком по темени.

Утром миссис Хадсон была порядком шокирована тем, что я поднялся с постели всего через два часа после нее. Позже Холмс поведал со смехом, на какие ухищрения пришлось ему пойти, чтобы вырвать меня из плена сна. Я был безучастен к нанесенному ущербу (у меня отобрали одеяло) и стойко сносил воздействие всевозможных раздражителей. После того как полив водой из графина и щекотание пятки привели к тому, что я только сильнее закутался в уже отсутствующее одеяло, Холмс вспомнил известный среди врачей способ, каким они окончательно проверяют наличие признаков жизни у вероятного покойника в случаях, когда зеркало безупречной чистотой глади скорбит о непоправимом. Поднеся к моей голове свежий выпуск «Таймс», он несколько раз развернул и сложил его обратно, чем и спас положение: лишь шелест газеты – священный для всякого британца звук – дал нужный результат, но тот отразился таким страданием на моем лице, что это не укрылось от глаз нашей доброй хозяйки. Умение вкусно готовить смолоду снабдило ее безотказным рецептом от всех мужских напастей, и она уже собиралась воспользоваться своим священным снадобьем, как тут подоспел второй сюрприз. Заявление Холмса, что «доктор Уотсон позавтракает вне дома, потому что спешит», подействовало на миссис Хадсон столь сокрушительно, что я открыл в себе благородную способность сочувствовать не только молодым и привлекательным особам.