Книга Волк. Игра на опережение, страница 33 – Лиза Бетт

Последние ступени. Я в подвале. Свет одинокой лампочки. И я вижу.

Вижу её. Связанную, на полу, бледную, но живую. Глаза широко раскрыты, в них – не просто страх. Шок. Осознание чего-то ужасного.

И вижу его. Ковалёва. Стоящего над ней с каким-то блестящим инструментом в руке. Он оборачивается на звук. Увидев меня, он не пугается. На его лице расцветает странная, блаженная улыбка.

– Алексей Игоревич, – произносит он почти с нежностью. – Я знал, что ты придёшь.

Я не отвечаю. Мой взгляд прикован к ней. К её шее, где уже есть тонкая царапина. Ядро холода в моей груди взрывается белым огнём ярости. Всё остальное – его монологи, его игра, его боль – перестаёт существовать.

Есть только он. И она.

И я уже делаю первый шаг вперёд, в это тикающее пекло, зная, что обратного пути нет. Что сейчас будет больно. Что, возможно, это конец.

Я вижу, как он врывается в подвал. Не как полиция в кино – с криками и вспышками. Он возникает в проёме, как сама тень, вырвавшаяся из ночи. Он тяжело дышит, его взгляд метается по помещению, и на долю секунды застревает на мне. В этих глазах – не камень, не лёд. В них бушует чистая, первозданная ярость. И что-то ещё. Что-то, от чего комок в моём горле сжимается ещё туже.

Ковалёв оборачивается. И улыбается. Эта проклятая, спокойная улыбка.

Они стоят друг напротив друга. Два призрака из одного прошлого. Воздух между ними сгущается, трещит от ненависти.

– Отпусти её, Антон, – голос Волкова низкий, хриплый, но в нём нет угрозы. Есть усталая команда. Как будто он говорит ребёнку, заигравшемуся с огнём.

– Отпустить? – Ковалёв делает шаг в сторону, загораживая меня, как свою собственность. – Она твоя слабость, Алексей. Последняя ниточка к тому, кем ты был. Я должен её оборвать. Чтобы ты стал тем, кем должен быть. Монстром. Или ничем.

– Ты сошёл с ума.

– Сошёл с ума тот, кто молчал десять лет! – голос Ковалёва впервые срывается, в нём прорывается та самая старая, невыплаканная боль. – Ты позволил им всё похоронить! Я делаю то, что ты не смог! Я творю правосудие!

Волков медленно, очень медленно поднимает руки, показывая, что они пусты. Он делает шаг вперёд.

– Правосудие? Ты стал тем, кого мы тогда хотели посадить. Ты убиваешь.

– Я КАРАЮ! – вопль Ковалёва сотрясает подвал, перекрывая тиканье часов. – И ты помогал мне! Ты закрывал глаза! Ты подыгрывал! Потому что в глубине души ты жаждал того же!

Я вижу, как сжимаются челюсти Волкова. Удар попал в цель. Он это подтверждает.

– Да, – тихо говорит он. – Да, я знал. И да, я использовал тебя. Как ты использовал меня. Чтобы они расслабились. Чтобы высунулись. Но игра окончена, Антон. Она не входит в счёт.

– ВСЕ ВХОДЯТ В СЧЁТ! – Ковалёв яростно машет рукой с часовым ключом. – Её смерть станет последней стрелкой! Часы твоего старого «я» остановятся!

И он делает резкое движение – не ко мне. Он бросается к стене, к какой-то рычагу, к скрытому механизму среди своих сокровищ. Волков реагирует мгновенно. Он не достаёт оружия. Он просто бросается вперёд, как спортсмен, делающий захват.

Они сшибаются с глухим стуком. Это не киношная драка. Это жёсткая, уродливая, беспощадная борьба двух зверей, которые знают слабые места друг друга. Они катятся по бетону, сбивая стул, опрокидывая стеллаж. Часы падают, разбиваются, пружины звенят, присоединяясь к какофонии борьбы и тиканья.