Книга Волк. Игра на опережение, страница 34 – Лиза Бетт

Я бьюсь в верёвках, пытаюсь освободиться. Тянусь, царапаю кожу до крови, но узлы крепки. Я могу только смотреть. Смотреть, как два мужчины, связанные общей трагедией, разрывают друг друга на части.

Волков сильнее, грубее. Но Ковалёв извивается, как змея, и этот проклятый ключ в его руке – опасное оружие. Он бьёт, царапает. Я вижу, как на рубашке Волкова расползается тёмное пятно. Он ранен.

Меня охватывает парализующий ужас. Не за себя. За него. Этот ужас кричит внутри, но не находит выхода.

Волков зажимает Ковалёва, пригвождает к полу. Его огромная рука сжимает кисть с ключом. Кости хрустят. Ковалёв вскрикивает. И в этот момент его свободная рука делает отчаянный рывок – и хватает с пола осколок разбитого циферблата, длинный и острый, как бритва.

Он вонзает его.

Не в Волкова.

Он с дикой силой тянется через его плечо – ко мне.

Всё происходит за долю секунды. Волков, зажавший его, не может отскочить. Но он видит движение. И он… разворачивается. Подставляет свою спину.

Осколок входит с глухим, мокрым звуком. Волков весь вздрагивает. Из его горла вырывается не крик, а тяжёлый, хриплый выдох.

Ковалёв замирает под ним, его глаза расширяются от непонимания. Волков медленно, с нечеловеческим усилием, выпрямляется. Спина его рубашки быстро темнеет. Он шатается, но стоит. Стоит между мной и лежащим Ковалёвым.

– Всё… – хрипит Волков. – Всё кончено, Антон.

Ковалёв лежит, смотрит вверх. Кровь сочится из его разбитой головы. Его дыхание становится прерывистым, пузырящимся. Но его глаза находят меня. И в них – не злоба. Какое-то странное, почти просветлённое понимание.

– Видишь… – шепчет он мне, и кровь выступает у него на губах. – Видишь… любовь…

Его взгляд тускнеет. Всё тело обмякает.

Тиканье часов звучит оглушительно громко в наступившей тишине.

Волков стоит, покачиваясь. Он поворачивается ко мне. Лицо его смертельно бледно. Он с трудом опускается на колени рядом со мной, его пальцы, окровавленные и неуверенные, начинают теребить узлы на моих запястьях.

– Держись… – бормочет он. – Держись, Соколова… Сейчас…

Он не может развязать. Его силы покидают. С отчаянным рычанием он тянется к осколку на полу, пытаясь перерезать верёвку.

Я смотрю на его лицо, искажённое болью, на тёмное, растущее пятно на его спине. Слушаю его прерывистое дыхание. И слова Ковалёва звучат в ушах, смешиваясь с тиканьем.

«Видишь… любовь…».

В этот момент я понимаю всё. Всю его ложь. Всю его жестокость. Всю его игру. Это не было карьеризмом. Это была жертва. Жертва собой, своей репутацией, своей человечностью. Ради мести за одну женщину. И ради… чтобы не повторилось со второй.

Узлы наконец поддаются. Верёвка ослабевает. Я высвобождаю онемевшие руки, тут же хватаюсь, чтобы поддержать его, чтобы он не рухнул навзничь.

Наши взгляды встречаются. В его глазах – не боль. Облегчение. И тот самый вопрос, который теперь навсегда останется между нами.

А снаружи, сквозь гул в ушах, доносятся наконец звуки сирен. Они опоздали. Как и он тогда.

Но на этот раз… на этот раз он успел.

Всё было оглушительным гулом: сирены, крики медиков, хлопающие двери реанимобиля, голос Денисова, перекрывающий всё. Потом – белый, слепящий свет больничных коридоров, запах антисептика, и тишина. Такая оглушительная, что в ушах звенит.