Книга Чёрт на ёлке и другие истории, страница 114 – Дарья Иорданская

– А то как же, Олимпиадушка Потаповна! Прав, прав Лихо, скверный это лес. Больше трети его умирает совсем. Слышал я, как лешие шепчутся, будто у того леса силу кто отбирает.

– Кто?

Леса всегда были местом обитания различной нечисти, и потому к ним относились с опаской и уважением даже ведьмы. Всем в них находилось место: и лешаку с семьей, и вихрю, и яге с ее избушкой. Оборотни резвились на опушках, русалки на полянах собирали ягоды. О том, чтобы кто-то тянул из леса силу, Олимпиада слышала впервые.

Леса умирали, конечно, но так все в мире смертно, ничто не вечно. Иногда губил их пожар, иногда болото разливалось там, где прежде весело шелестели кронами березки. Грибы пожирали ослабшие деревья. Ельники неухоженные душили друг друга. Но все постепенно возвращалась к началу: и на болоте была своя жизнь, и на пожарище пробивалась молодая поросль. Однако о том, чтобы кто-то отбирал у леса силу, речи никогда прежде не заходило. И тем более чтобы об этом шептались лешаки. Кому, как не им, знать, что в лесу происходит.

– Надо бы за Пановским послать. – Барс, улучив момент, когда, как он думал, Олимпиада на него не смотрела, подцепил когтем и утащил с блюда свеженький, горяченький пирожок. – Когда в лесу происходит такое, только и жди беды.

– Так что происходит-то? – Олимпиада на кота шикать не стала, больно важен был, но блюдо с пирожками отставила подальше.

– Говорю же, лес умирает! И лешаки нервничают. Шепчутся, будто силу лес свою заповедную теряет, и оттого множатся беды его. А уж почему это происходит, мне, Олимпиадушка Потаповна, неведомо.

О лесе, окружающем Загорск, Олимпиада размышляла до вечера, но так ничего и не надумала. Поужинав чаем с пирожками и накрыв блюдо вышитым полотенцем, она поднялась наверх и, не раздеваясь, легла на постель. Хотелось дождаться Лихо и выспросить у него новости – пирожки весьма к разговорам располагают, – поэтому спать Олимпиада не стала, а вместо этого попыталась читать роман некоего Хауарда[33], который прихватил где-то Мишка. Роман о леди-детективе, к тому же скверно переведенный, Олимпиаду не захватил, и вскоре ее сморил сон.

Во сне шла она по слободке, преследуя кого-то в востроносых басурманских туфлях. Следы его кровавые тонкой дорожкой петляли по улице, сворачивали в один, второй палисадник, огибали дома, терялись на мгновение среди старых неухоженных надгробий и снова возвращались на улицу. Самого злодея – во сне Олимпиада точно знала, что преследует убийцу – нигде видно не было. Тишина стояла такая, что слышно было стук собственного сердца и тихое свое дыхание, и лишь изредка издалека слабый ветер приносил гул церковного колокола.

Следы, петляя, петляя, привели наконец Олимпиаду на двор странного дома, то появляющегося, то исчезающего, и у самой калитки пропали. Она распахнулась гостеприимно, приглашая внутрь. В окошках пыльных загорелись огоньки. Шепоток послышался, такой же тихий, как ее дыхание: «Пожалуйте, пожалуйте, матушка, откушайте с нами брашна[34]нашего иноземного». Олимпиада поднялась на крыльцо, шагнула в распахнутую дверь и преломила каравай.

И проснулась.

Лунный свет заливал ее комнату, серебрил все предметы, придавая им после странного сна особые, непривычные очертания, наделяя их странной силой. Снизу доносились голоса: ровный, спокойный принадлежал, несомненно, Лихо, а зычный басок – Мишеньке. И уж точно только Мишенька мог говорить, не прожевав еду как следует.