Книга Чёрт на ёлке и другие истории, страница 44 – Дарья Иорданская

К тому времени, когда Олимпиада вернулась домой, бабка уже прибыла. Она сидела на диване и странно гляделась в своем косоклинном пестрядинном сарафане, в высокой сороке с повоем среди новенькой мебели, среди фотографий в серебряных рамках.

– Где это ты была, голубушка? – вместо приветствия спросила бабка, оглядывая Олимпиаду с ног до головы хмурым взглядом. – Кто же так выходит в траур-то? Белое нужно носить, нерасшитое. Понабрались у немчуры.

– Матушка, – мать тронула бабку за плечо. – Мы с этим делом покончим, обещаю вам. Вы скажите только, возьмете нашу Олимпиаду в помощницы?

Бабка поднялась, опираясь на суковатую клюку, в которой не было ни малейшей надобности, подошла к Олимпиаде и всю ее оглядела, обнюхала. Того и гляди услышишь: «русский дух, русью пахнет».

– Негодящая у тебя девка, Акилинка, всегда я это говорила. По городу шляется, когда всякой вдове полагается голосить, глаза выплакивая.

– У меня… дела были, – тихо сказала Олимпиада, бесконечно робея перед бабкой.

– Да что за дела у тебя, баба ты неразумная? – Старуха вернулась на диван, продолжая рассматривать неугодную внучку.

Узнав, что Олимпиада потеряла дар, что сделает она? В печи изжарит? Из дома прогонит? Обряды вершить начнет, надеясь этот самый дар вернуть?

– Пришли ее ко мне завтра в ночь, – решила бабка, закончив осмотр. – Там поглядим, на что она способна.

Так ужин и прошел. Ни мать, ни отец, ни вернувшийся со службы Мишка слова поперек старой Ефросиньи Домовиной сказать не смели. Власть ее в доме чувствовалась необычайная, она всегда была такова. Может быть, мать оттого и тиранила и мужа, и детей своих, что сама поперек родной матери слова сказать не смела.

Наконец тягостный ужин подошел к концу, и к этому моменту Олимпиаде казалось уже, что она упадет замертво. Воздуха не хватало. Пристальное внимание старой бабки ощущалось физически, точно цепкий старушечий взгляд общупал ее. Извинившись, сославшись на легкое нездоровье, Олимпиада поспешила в сад.

Луна взошла и осветила деревья и кустарники, готовые расцвести пионы – как помнила Олимпиада, сливочно-белые, – пышно цветущую сирень. Запах этих цветов висел в воздухе, осязаемый, теплый. А из садика из-за забора тянуло мятой.

Подобрав юбку, впрочем, уже испорченную утром на реке, Олимпиада подошла к забору и заглянула поверх штакетин в соседний сад. Отшатнулась.

– Не хотел вас пугать, Олимпиада Потаповна, – сказал Лихо.

Он сидел на лавочке, которую прежде так любила сама Олимпиада, без сюртука, небрежно брошенного на крыльце, немного растрепанный, потирающий висок. Должно быть, не у одной Олимпиады сегодняшний день вызвал головную боль.

– Вам надо лимонную цедру к вискам приложить, – посоветовала Олимпиада.

Лихо поднял голову, посмотрел прямо на нее, и глаза его зеркально сверкнули. Ясные глаза, чистые, тогда как самой Олимпиаде подступающая мигрень, вызванная то ли вездесущей сиренью, то ли визитом бабки, туманила взор. Мерещилось что-то чудное, в слова не облекаемое.

– Вы позволите? – отодвинув штакетину, Олимпиада протиснулась в дыру в заборе и склонилась над своим – когда-то своим – травным садом. – Еще можно заварить мяту с корицей. Есть у вас корица?

– Понятия не имею, – ответил Лихо, глядя на нее с легким удивлением.