Книга Чёрт на ёлке и другие истории, страница 46 – Дарья Иорданская

– Может быть, и еретица, – кивнул Лихо. – Во всяком случае, трактир пользуется покровительством у городских властей, и хозяин его обнаглел настолько, что ни Бога не боится, ни черта, ни Священного Синода.

– Но ведь… ересно же не выучишь так запросто? И потом… – Олимпиада запнулась. – Потом, разве еретик – не покойник?

– Попадались мне в Вятской губернии еретики вполне живые, – заметил Лихо. – Но вы в целом правы, Олимпиада Потаповна, и это-то и не дает мне покоя. Нюх у меня сильный, я едва ли ошибся. Во всяком случае, прежде вы за Екатериной Филипповной ничего не замечали?

Олимпиада покачала головой и лишь спустя минуту спохватилась, что не очень-то вежливо это выглядит.

– Нет, Нестор Нимович, – ответила она поспешно. А потом и еще одно пришло ей на ум: поздно уже, а она в чужом доме, да еще и явилась без приглашения. А мать с бабкою, наверное, уже ищут ее, разозлившись. Олимпиада поднялась поспешно. – Я пойду, Нестор Нимович, если голова ваша прошла.

Лихо поднялся.

– Благодарю вас, Олимпиада Потаповна, за помощь. И, надеюсь, вы помните о своем обещании поговорить завтра с барышней Лиснецкой.

– Я… да, как вам будет угодно.

Лихо взял ее за руку и поцеловал тыльную сторону ладони горячими сухими губами, вызвав странное, почти потустороннее чувство. Жутко стало, точно в бездну глянула. Олимпиада отстранилась.

– Доброй ночи, Нестор Нимович.

– Доброй ночи, Олимпиада Потаповна.

* * *

Доброй ночь не была, это уж точно. Еще рассвет не наступил, едва-едва конь белый и всадник его тоже белый показались над лесом, касаясь копытами верхушек деревьев. Лихо поклонился им, и коню, и всаднику, и пробудился от стука в дверь. Пришлось вставать с неудобной, слишком мягкой для него, привычного к жесткой полати, перины, надевать халат и спускаться вниз.

На пороге стоял Мишка, дурной, всклокоченный, с фонарем в руке.

– Беда, Нестор Нимович! Савва-то Сторожок помер!

– Как помер? – спросил Лихо, впрочем, и сам уже чуя ответ. Плохо помер, больно и стыдно.

– Повесился.

– На чем это он, позвольте, Михайло Потапович, узнать, в нашем остроге повесился?

Мишка развел руками.

– Подождите, я оденусь. – Лихо оставил Мишку внизу, быстро взбежал по лестнице и наскоро оделся. Впрочем, всегда он выглядел с иголочки – и сам бы захотел, а не растрепался. Поправив галстук так, чтобы хоть что-то сидело криво, Лихо спустился вниз. С подставки берестяной взял он зонт. Небо светлело, солнце уже поднималось над горизонтом, но чутье подсказывало, что скоро дождь пойдет. – Рассказывайте, Михайло Потапович.

Дело выходило странное, даже нелепое. Арестант повесился в камере при полицейском отделении на собственном поясе. Прицепил один его конец к крюку под потолком – на него прежде, пока здание не было электрифицировано, вешали лампу, – на втором петлю сладил, на табурет залез и повесился. И это при том, что строжайшим образом осматривались все, в камеры попадавшие, отнимались у них пояса, шнурки, повязки, браслеты, даже крестик нательный снять могли. Нет, крестик при себе держать – дело святое, а вот шнурок от него изволь отдать. И как при всем этом мог на поясе повеситься хозяин ямского трактира – тут не мог ума приложить не только Лихо, давно отвыкший от русского разгильдяйства (в столице полицейская работа, в которой он принимал деятельное участие, была налажена справно), ни Мишка, ни даже дежурный. На нем лица не было, все краски схлынули, и одни только глаза остались, серые, испуганные. У дежурного была дочка на выданье и еще трое – мал мала меньше, и утрать он работу… Паника заполняла комнату, и смердела она побольше сирени, которой пропитался город.