Книга Чёрт на ёлке и другие истории, страница 49 – Дарья Иорданская

Поднявшись в свою комнату, Олимпиада задвинула щеколду и прошлась от двери к окну, беспокойно считая шаги. Ей владело странное возбуждение, понемногу разогнавшее ту апатию, что охватила Олимпиаду полгода назад. Хватит. Она пропиталась горем, распухла от него, теперь казалось – тронешь, и гной потечет изо всех пор. А нельзя так. Не к добру. Так и потонуть можно в смердящей реке.

Смердящей… Олимпиада распахнула окно, полной грудью вдохнула сладкий воздух.

Возможно, «та» река? река свирепая, свирепая река, сама сердитая.

Вот что ей снилось. Река Смородина, что отделяет мир живых от мира мертвых. А худой человек, что стоит на обеих ее берегах – умрун, не желающий лежать в могиле. Упырь, стало быть. И не просто так приснился. Связан ли этот сон с тем делом, что расследовалось в городе, Олимпиада знать не могла, но это был определенно знак – исполнить свое обещание и поговорить с Сусанной. К знакам, в отличие от снов, у ведьм отношение было уважительное.

Сперва Олимпиада переоделась, ведь не слишком это прилично – заявляться к больной в траурном платье. Все ее наряды были оставлены в Крыму, розданы бедным, с собой Олимпиада привезла только траурные. В шкафу сыскалось несколько прежних, оставшихся от девической жизни платьев. К удивлению Олимпиады, они были ей все еще впору.

Переодевшись, Олимпиада сняла туфли и осторожно, так, чтобы ни одна половица не скрипнула, спустилась вниз. Мать в комнате за столом заполняла амбарные книги – всегда вела хозяйство скрупулезно, а отдельную книгу завела для желающих взять у нее в долг. Мать, по счастью, была так погружена в расчеты, что на крадущуюся мимо двери Олимпиаду внимания не обратила. Обувшись уже на крыльце, Олимпиада выбежала со двора, аккуратно прикрыла за собой калитку и поспешила вниз по улице.

Сегодня она точно знала, куда идет – в западную часть города, где совсем рядом с рекой располагались симпатичные, скромные на вид, но все еще зажиточные домики. Они утопали в белой пене сирени, сияли намытыми окнами, свежевыкрашенными резными наличниками. Дом Лиснецких Олимпиада хорошо знала с детства. На первом этаже устроена была купцом Лиснецким лавочка, торгующая скобяным товаром, и еще две располагались на торговой стороне, но эта, домашняя, была у Прохора Егоровича, пожалуй, любимой. И дом свой он любил, старался каждую весну поновлять его, красить голубой краской стены, а белой – наличники. Конек же крыши, вырезанный в виде змея-дракона, одно время даже золотил.

Теперь дом казался жалким, почти заброшенным. Краска поблекла, кое-где даже облупилась, обнажая старое, безжизненно-серое дерево. Витрины на первом этаже были заколочены досками, на одной из дверей висел амбарный замок. Вторая дверь была распахнута, и из сеней тянуло плесенью. Олимпиада, помешкав, заглянула. Тихо было в доме, прохладно и пугающе тихо.

– Сусанна! – позвала Олимпиада. – Сусанна Прохоровна! Это Олимпиада Штерн.

– Сюда иди, – услышала она слабый голос, доносящийся из глубины дома.

Половицы скрипели под ногами, и все время казалось, что вот-вот пол проломится, и рухнешь ты вниз, едва ли не в преисподнюю. Сколько уж лет Прохора Егорыча нет? Года три, не больше. А дом пришел в такое печальное состояние.

В дальней комнате, куда заглянула Олимпиада, пахло болезнью: кислый запах пота, горечь лекарств, запашок немытого тела, грязных простыней и спитого чая. Окна были закрыты плотно, стекла давно не мыты, так что заросли пылью и паутиной. Из-за этого свет почти не проникал в комнату, и приходилось напрягать глаза, чтобы разглядеть узкую постель у стены, где лежал кто-то, тонкий и бледный, обложенный серыми подушками. На столе высилась целая батарея бутылей и склянок. На табурете возле кровати стояла миска, над которой кружились, противно жужжа, мухи.