Книга Чёрт на ёлке и другие истории, страница 72 – Дарья Иорданская

– У Обдерихи показания брать? – иронично улыбнулся Лихо. – Ну-ну. А тут что?

Олимпиада кратко пересказала, что в папках написано, и Лихо с радостью передал их дежурному. Ему бытовые убийства и поножовщина в трактирах достойными пристального внимания не казались.

* * *

Лихо взялся за листы, исписанные аккуратным почерком. Он был у Олимпиады Потаповны на зависть полицейским писарям – ровный, понятный, притом весьма изящный. Таким бы приглашения заполнять.

Дочь Семеновых увлеклась модным ныне «изучением фольклора», что ее, скорее всего, и сгубило. Шутка ли, заводить дружбу с Обдерихами всякими. Прясть в неурочный час. Может, кикимору какую прогневала? Но нет, кикимору бы Лихо почувствовал, а дом был чист. Прялки еще эти… Давненько ему не доводилось видеть все эти старые, весьма красивые, но и опасные прялки. Любая вещь, долго пробывшая в семье, постепенно обретает характер, а насколько мог судить он по беглому осмотру, северодвинской было лет триста, никак не меньше. Еще и самопрялка эта немецкая… Где куплена?

Лихо достал блокнот, написал несколько вопросов, которые еще требовалось прояснить, и поднялся. Отчета врача ждать можно несколько дней, Егор Егорыч все делает обстоятельно, а Лихо – некогда. Пропала девица, и если жива – так ее вернуть надо, а если мертва… Нечего родителям мучиться.

В мертвецкой было холодно, несмотря на то что лето обещало быть жарким. Располагалась она под землей, окон тут не было, но лампы давали немало яркого, даже болезненно-яркого света. Лихо поежился. В мертвецкой ему всегда было плохо, и потому это место он старался избегать. На кладбищах, которые он тоже недолюбливал, было полегче. Там все слезы уже выплаканы, и о похороненных отскорбели. Но мертвецкая была местом, где скорбь копилась, концентрировалась, била наотмашь.

Дрёма как-то научил Лихо концентрироваться на чем-то постороннем, думать о месте приятном, например, о ромашковом луге или нагретом солнцем подоконнике. С Василия Тимофеевича сталось бы помянуть и блюдце с молоком. Лихо тряхнул головой. Ромашковый луг, надо же! Впрочем, Лихо представил себе чашку крепкого цветочного чая и блинчики, которые Олимпиада повадилась жарить на завтрак – тонкие, ажурные, почти прозрачные, в которые одинаково хорошо заворачивать и соленую рыбу, и сметану, и мед, и ему полегчало.

– Как дела у нас, Егор Егорыч? – спросил Лихо, заглядывая в самую дальнюю комнату, где уложены были на металлических столах бедные девушки.

– Убиты сильным ударом по голове сверху, – спокойно ответствовал медик, что-то чиркая в своих бумагах. – Все девицы примерно одного возраста, лет шестнадцати – восемнадцати. И все, прошу заметить, светловолосые.

– Опознать их возможно?

– Только по особым приметам, – развел руками Егор Егорыч. – Сами понимаете, лиц нет. Родителей вести сюда не советую, истерик не оберетесь. И если мое мнение знать хотите… Жуть какая-то.

– Могла такое сделать шестнадцатилетняя девушка? – спросил Лихо, разглядывая мертвецов, накрытых простынями.

– Едва ли. По росту она слишком мала, если только на стол не взгромоздилась. Да и сил бы ей едва ли хватило.

– А били чем?

Егор Егорыч и тут развел руками.

– Пока неясно. Тяжелое что-то, твердое.

– Ясно, – вздохнул Лихо. – В отчете вы мне опять про тяжелый тупой предмет напишете?