Книга Во имя Абартона, страница 107 – Дарья Иорданская

— Значит, слухи про вас и этого черныша правда? — процедил Верне.

— Черныша?

— Поскребыша. Эншо.

— Жак Дежернон. Это если вас интересует, кто… как вы сказали? — Мэб передернуло от отвращения. Как могла она хотя бы на минуту очароваться этим отребьем? — Можете отправиться в Вандомэ и высказать ему свои претензии.

Она подняла слетевшую с ноги туфельку, надела, присела на одно колено, чтобы застегнуть пуговку.

— Я собирался жениться на вас, — сказал Верне укоризненно.

Поза была неустойчивой, и Мэб едва не упала. Пришлось ладонью упереться во влажную, покрытую первой росой траву.

— Однако ваша мать, исключительно честная леди, высказала обеспокоенность, и я решил проверить, — Верне закурил, и один только запах табака, должно быть, навеки был с ним теперь проассоциирован. В это мгновение Мэб табак возненавидела. — Мне нелегко было поверить, Мэб, вы ведь практикующая колдунья. А тут… как вы могли?!

То, что зародилось в горле, не было ни смехом, ни плачем. Это был страшный звук, схожий с вороньим карканьем. Это был позыв к тошноте.

— Вы… — Мэб не могла справиться с комом, с тошнотой, с кривящимся ртом. Ее трясло от гнева. — Вы… проверили? Убедились?

— Увы, леди Дерован права, — сокрушенно покачал головой Верне. — Наш с вами брак невозможен. Не в ближайшие девять месяцев во всяком случае.

— Отчего же не двадцать два? — рыкнула Мэб. — А вдруг я слониха?!

Только когда ладони обожгло огнем, она поняла, что с трудом контролирует собственные силы. Еще немного, и она начнет осыпать Кристиана Верне молниями, и до тех пор, пока не сожжет дотла. А потом… потом… Мэб представила себе, как, точно ведьма в кинофильме, седлает метлу, летит в имение и… и… и…

— Никогда. Больше. Не. Попадайтесь. Мне. На. Глаза, — отчеканила Мэб, роняя каждое слово, точно камень. От слов-камней шла рябь по спокойной воде. Каждое заставляло лицо Верне дергаться, точно она билапрямо по нервам. — Никогда.

И она побежала, стиснув зубы, загоняя слезы назад, давясь злыми рыданиями. Умом она понимала, что нужно было удалиться с высоко поднятой головой, уйти оскорбленной, но не могла. Было слишком больно. Не из-за Верне, нет. Из-за матери. Из-за уловки. Из-за унизительной, средневековой торговли ее даже не телом — невинностью, как будто был в ней какой-то смысл.

Как удивительно точен был в своих определениях Реджинальд. Карета и в самом деле обратилась в тыкву, причем, не дожидаясь полуночи. А кучер стал крысой.

Вернее будет сказать — принц оказался крысой.

Как бы Мэб себя не убеждала, это, последнее было не только унизительно, но и обидно. Она жаждала отмщения, а потому сбежала с бала в темноту боковых дорожек, продралась через узкую дыру в живой изгороди, взбежала на крыльцо и, не в силах подниматься по лестнице и рыдать, как и положено несчастной женщине, в своей постели, упала на пол в гостиной и уткнулась в потертую кожаную обивку кресла.

И разрыдалась до икоты.

Кристиан Верне подходил леди Мэб Дерован. Хотя бы потому, что у него хватило смелости пригласить ее на вальс. У Реджинальда был целый букет прекрасных отговорок: так быть не должно, ты не должен с ней танцевать, ты не умеешь танцевать, ваше поведение всех удивит, она тебе откажет. Отличные отговорки.