Книга Во имя Абартона, страница 139 – Дарья Иорданская

— У него может быть врожденный Дар. Или… вся эта история определенно дурно выглядит, леди Мэб. У него могут быть… покровители со стороны, скажем так, взрослые и опытные.

— Теория заговора? — Мэб вскинула брови. Сделав еще один глоток, она отставила стакан. — Невозможная кислятина. Нет, так мы бог весть до чего договоримся.

— Тоже верно.

Они замолчали. Вокруг также царила если не тишина, то лишь некоторое приглушенное ворчание. Не было обычной оживленности, которой отличалась профессорская столовая. И никто из студентов сегодня здесь не появился. Было очень неприятно осознавать, что доверие между профессурой и молодыми учениками достаточно хрупко, и теперь не ради чести Лили Шоу, даже не ради репутации Абартона, исключительно из страха ректора — и отчасти по вине его медлительности — оно почти разрушено.

Реджинальд только надеялся, что ситуация не станет еще хуже.

«Допросы с пытками» — как их, не сговариваясь, назвали и студенты и профессора, продлились еще два дня, не дав никаких результатов. Наконец ректор отменил свой приказ и выпустил новый: всем вернуться к экзаменам, а сессию продлить на четыре дня. Это, последнее, никого не обрадовало.

Лили Шоу очнулась наконец, покинула больничную палату и спряталась в своей комнате в общежитии, боясь кому-либо показаться на глаза. Теперь у нее был странный ореол — преступницы и жертвы одновременно, а с таким жить очень нелегко. Мэб хотелось бы защитить девушку, скрыть ее от чужих недобрых глаз, от хлестких шуток, от проклятого листка со сплетнями, который появлялся едва ли не ежедневно. Но забрать ее в свой коттедж они с Реджинальдом не могли, это было чревато значительными осложнениями. Да и где было поселить ее? На кушетке в гостиной?

Усталость, копившаяся последние недели, стала прорываться в раздражительности и неуместных вспышках гнева. С недостойным наслаждением Мэб завалила и отправила на пересдачу Эскотта и Барклена, а после в коридоре разругалась с Реджинальдом, который осмелился отчитать ее. Помириться так и не вышло, он также был зол, и в итоге сексом занимались грубым, почти болезненным, прямо на столе в кухне. Это было бы пикантным приключением и, пожалуй, доставило Мэб удовольствие, хотя бы физическое, если бы оба они в тот момент не стремились причинить друг другу боль и как можно большее неудобство. И на следующее утро перемирия не вышло.

Что-то темное копилось, и Мэб начинала уже почти искренне верить, что сорванный доктором Джермином ритуал что-то нарушил, разладил, сломал в Абартоне.

А еще она начала чувствовать слежку.

Должно быть, кто-то из студентов прознал, что это именно с ее подачи началось разбирательство в Университете. Куда бы Мэб не пошла, она все время ощущала — почти физически, как нечто грязное, острое, болезненное — чужой взгляд. Следивший за ней, имел самые недобрые намерения.

Чтобы поменьше сталкиваться с Эншо, раз всякая попытка примирения оборачивается лишь новым витком ссоры, точно они вернулись в старые недобрые времена, Мэб решила заняться разоренным музеем. Это было также отличным способом занять подавленную Лили. После экзаменов Мэб на бегу выпивала в буфетечашку чая, избегая сталкиваться с кем-либо из коллег, и бежала в музей, где ее уже поджидала девушка, вяло перекладывающая с места на место уцелевшие артефакты.