Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 14 – Ариэль Дорфман

– Ваш отец оперировал отца герра Баха?

– Дважды. И королеве следует сказать правду.

– Не разумнее ли будет вам передать мне детали той правды, о которой вы упоминаете, чтобы я открыл ее маэстро Иоганну Кристиану в том случае, если она ему не известна?

– Известна, она ему известна. Так уж случилось, что этим знанием я сам не обладаю, юный господин: мне ничего не рассказывали. Только что она не соответствует тому, что капельмейстер нашептывает ее величеству Шарлотте. Клянусь в этом всем святым, жизнью моей матери, богобоязненной Энн Кинг.

– Странное поручение, – сказал я. – Зачем вы выслеживали меня все эти месяцы ради послания, которого не понимаете вы и не понимаю я? Почему вы выбрали именно меня?

– Потому что этот Лондонский Бах к вам привязан. Потому что такой невинный ребенок, как вы, может – как и ваша музыка – смягчить даже самое суровое сердце, вернуть маэстро в собственную невинную юность, когда он, как и вы, не оттолкнул бы человека, пришедшего столь искренне и сдержанно искать его милости.

Я спросил у Джека Тейлора, является ли его отец хорошим и честным человеком, может ли он поручиться за него так, как я могу поручиться за своего отца, как могу поручиться за моего ментора барона Баха.

Он ответил историями, которые надолго останутся со мной, поделился несколькими примерами щедрости своего отца, упомянул о том, что сам основал больницу для бедных. Он поклялся жизнью своего единственного наследника мужского пола в том, что нет никаких сомнений относительно высокой нравственности и правом деле его родителя.

Несмотря на видимую страстность Джека Тейлора и его красноречивые заверения, мне надо было еще кое-что уточнить, прежде чем бросаться в огонь и попытаться представить его дело прямо, без сомнений и неуверенности.

– И у него нет недостатков?

– Ни один человек не бывает полностью безгрешным. Но если бы мне понадобилось выбрать один повод для критики, то творец моих дней слишком щедр на обещания: видя страдания своих пациентов, он по доброте душевной обещает больше, чем может дать смертный. Разве вы не можете сказать того же о себе и своем щедром сердце?

Он играл на мне, словно на скрипке, и я это понимал, но не обижался. Потому что он меня совершенно правильно оценил. Так что я подтвердил: да—да, меня обвиняли в такой же чрезмерной доброте.

– Тогда вы поймете, юный господин, что его просьба вполне умеренна. Позвольте рассказать вам, что случилось во время одного из путешествий моего отца неподалеку от места вашего рождения. Его привели к герцогу Голштинскому, и он посмотрел на этого человека – одного из самых влиятельных правителей Европы, так ведь? – посмотрел ему в лицо. Один из придворных повелителя дернул моего дорогого папу за полу камзола и напомнил, что ему не положено рассматривать черты его светлости, за исключением того случая, когда ему будет дано позволение осмотреть его глаза с целью возможной хирургической помощи. Он забыл свое место? Мой отец весело ответил этому прислужнику: «Нет, сэр, это вы забывчивы. Вы забыли, что на прошлой неделе я смотрел в лицо самому королю, и намерен делать это со всеми и с каждым, ибо все мы творения Бога». Отец говорил настолько громко, что герцог услышал его и похвалил за храбрость и сказал: «Смотри мне прямо в лицо сейчас и впредь». И это то, о чем мой отец просил у Иоганна Кристиана Баха: чтобы они посмотрели друг другу прямо в лицо и, следовательно, прямо в душу, потому что глаза – это окна души, показатель разума. Разве подобный человек не заслуживает уважения и помощи? Разве ваш собственный отец не потребовал бы такого от вас, когда вы…