Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 35 – Ариэль Дорфман

– И сестра. Она не поправится, если рядом с ней не будет брата. Я сочиняю сонату для скрипки, чтобы ее порадовать. Мы сыграем ее вместе, когда у нее пройдет горло.

– Да-да, конечно. Твоя сестра. Вполне естественно, что ты…

– Я никогда не расставался с ней – и никогда не расстанусь! – воскликнул я. – Мы навсегда останемся жить в нашем собственном Черном королевстве и даже умрем в один день. Так я больше никогда не буду одинок.

Лондонский Бах снова повернулся к огню, собрался было подняться, чтобы разворошить угли, но передумал.

– «Навсегда» – это опасное слово, Вольфганг, – проговорил он очень серьезно. – Нам не следует его использовать. Ничего не бывает навсегда, кроме смерти. Ни сестер. Ни братьев. Ни дома – того рая, в который нам никогда не вернуться. – По его лицу опять пробежала туча, ушла, но тут же вернулась и осталась. – Прости мое мрачное настроение. Я не люблю вспоминать обстоятельства ухода моего отца из этого мира, как и о том мужчине, который его осквернил. А сейчас пора вызвать мою карету и отвезти тебя в заботливые объятия твоих родителей.

Тем не менее он не сдвинулся с места.

– Но еще не время, так? Тебе есть что добавить про тот разговор, который у тебя был с сыном шевалье? Давай, говори все, покончим с этим делом раз и навсегда.

Он был прав. Я не передал слова Джека Тейлора про королеву Шарлотту. Я утаил их, когда Кристель вспыхнул такой яростью, да и сейчас не стал бы пересказывать эту часть истории, если бы не увидел, что он вернулся к своей обычной благожелательности, снова став тем, кто видел во мне только ангела, не хотел пользоваться моими достижениями или моей славой, – кто просто любил меня таким, каким я был.

И потому я сказал ему о просьбе Джека Тейлора рассказать ее величеству правду – правду о том, что на самом деле произошло между их отцами.

На этот раз мой друг не вспылил, не заставил меня опасаться за его рассудок – и за мой собственный. Он только горько улыбнулся, потом нахмурился, потом снова улыбнулся – на этот раз это была скорее ухмылка человека, удовлетворенного чем-то.

– Так вот в чем дело! Слава богу, Джеку Тейлору не разрешили называться королевским окулистом! Наш добрый и могущественный монарх, Георг Третий, прислушался к своей жене, которая осторожно сообщила его величеству, что старший Тейлор – вероломный шарлатан. Это дурно сказалось на сыне, который теперь обращается ко мне как к Maître de Musique королевы, чтобы я вмешался. Правду? Правда в том, что я только мимоходом упомянул при ее величестве о слепоте моего отца, не желая обременять ее своими бедами, тем, как именно величайшего музыканта его времени ввергли во тьму, лишив возможности сочинять во славу Бога и Его творений. Правду? Я не рассказывал ей всей правды, только малую ее часть. Правда, правда… Он хочет, чтобы я сказал ей правду. Так я и сделаю. Ты наверняка снова его увидишь. Подобные люди никогда не отступаются, они попытаются извратить все вокруг себя. Так что, когда он в следующий раз к тебе подойдет, когда он… О, готов спорить, он и сейчас на улице вместе со своим ужасным сыном. Ну-ка, давай посмотрим в окно!

И действительно: там, на юго-западном углу площади, перед каретой с парой коней, топочущих ногами от холода, стоял доктор Джек Тейлор, щелкая кривыми зубами, а рядом – его десятилетний сын, который метался туда-сюда, словно одержимый. Нет, не одержимый: этот мальчишка, мой двойник, едва справлялся с потребностью пописать – терпел уже… сколько они тут стоят и ждут?