Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 37 – Ариэль Дорфман

– Вот видишь, юный Джон, – проговорил он, обращаясь к своему сыну, – все получилось так, как я опасался. Ну что ж: мы сделали, что могли. Передайте маэстро Баху, что я ценю его предложение. Я больше не стану добиваться места личного окулиста Георга Третьего и почетного звания королевского врача. Но скажите ему также, что правду так и не рассказали. Правда выйдет наружу, так и передайте ему, как опухоль вылезает из зараженного глаза. Я сам не знаю этой правды, но однажды, юный господин, я приду к вам с ней, и тогда вы передадите ее Иоганну Кристиану Баху. В этот день, близкий или далекий, я молю вас открыть мне свое сердце так, как открыли его сейчас, да пребудет с вами благословение. Вы обещаете выслушать меня в тот день?

Я пообещал ему это – а что мне оставалось делать?

Я не знал, что в следующий раз увижу Джека Тейлора только через тринадцать лет.

Я не знал, что, когда он наконец ко мне придет, моя мать будет при смерти.

В следующий раз я увидел Джека Тейлора, когда медленно, смачно, виновато лизал мороженое у Пале-Рояля после своего триумфального дебюта в Духовном концерте.

Был ли я рад тому, что он со своей улыбкой вернулся в мою жизнь в этот самый момент?

Никогда еще я так не нуждался в дружелюбном лице из прошлого. Если не считать вкуса этого райского мороженого, успокаивавшего мое горло (лизь-лизь) в этот душный вечер четверга, все остальное было плохо. Мое пребывание в Париже (неужели мы с маман приехали сюда всего три месяца назад?) превратилось в катастрофу.

Однако я не на этом пытался сосредоточиться в те минуты, пока не заметил Джека Тейлора, который как всегда держался на краю окружавшей меня толпы, желая и не желая привлечь внимание к себе, своей сухопарой фигуре, своим кривым зубам.

Лучше пересчитывать свои жалкие радости с каждым кусочком прохладной сладости, услаждающей мой язык. Начиная с очевидной: лизь-лизь, я не платил за это мороженое, спасибо Милосердной Матери, мне его в подарок купила некая мадемуазель, имени которой я не знал, забыл или не пожелал вспомнить: мне она была совершенно не знакома, но не я – ей, воркующей мне о моей новой симфонии. Лизь-лизь, все прошло хорошо, она в восторге, сказала она, обмахивая веером свою пышную грудь и мое красное лицо, прогоняя жар. «Etonné,[8]– повторяла она, – героическим ритмом аллегро ассаи, фанфары, трубы и торжествующей синкопой». А потом (я так и лижу) она вместе со всеми слушателями была глубоко потрясена, когда я ввел нечто иное в середине этой первой части – чудесное убежище от предшествовавшей впечатляющей бури, остановленный дождь, пусть только ненадолго, и гавань и рай. Когда я вернулся к этой мелодии с победными фанфарами в конце «Аллегро» (лизь-лизь-лизь!), все разразились аплодисментами и небывалыми криками «Da capo!». А потом «Анданте» подарило им нечто более глубокое, и, возможно, более тревожащее (я все так же лижу). «Шарман!» – заявила моя дарительница мороженого, не понимающая, что именно я делаю. Неудивительно, что Легро – ах, этот директор такой скучный! – это не понравилось, так что еще разок лизну. Но, возвращаясь к моему вкусовому наслаждению: в третьей части, еще одном «Аллегро», я навязал этим парижанам то, чего они здесь еще никогда не слышали! Ах, как они (и я с ними) это смакуют! Вместо того, чтобы начать финальную часть всеми инструментами, как это принято, я начал с двух очень тихих скрипок, и слушатели начали шикать – словно их овевал легкий ветерок, а потом я тронул и удивил их форте всего оркестра, и они захлопали – прямо в середине моей вещи (лизь-лизь-лизь-лизь)! И да, хлопают они и дальше; и да, не кончается это мороженое, обволакивающее мой язык; да дарует мне это пребывание в Париже процветание и признание, и – место! постоянное место! – которого я жажду ради себя самого и ради семьи, и… возможно, ради кого-то еще, ради девушки с ангельским голосом и другими столь же прелестными качествами. Ах, если бы она сейчас меня увидела, она сказала бы мне «да»: «Да—да, тебя ждет такой же успех, как у твоей симфонии».