Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 38 – Ариэль Дорфман

Но симфония уже закончилась. Мороженое убывало, концерт завершился, мадемуазель, похоже, не имела намерения угостить меня еще одним, хорошо, что не надо вспоминать ее имя.

И я остался лицом к лицу с реальностью под безжалостным закатным солнцем, которое растопит все надежды на облегчение: сам я не могу себе позволить такую вкусную роскошь. Я должен 350 гульденов барону фон Гримму, как бы слушатели ни наслаждались гладкостью моей музыки, и новые средства от барона не поступят, если я не исправлюсь и не начну выполнять его распоряжения, терпеливо выслушивая его выволочки и оскорбления. Прошлой ночью я проиграл в карты последние деньги, остававшиеся у меня в кармане. Проиграл двадцать луидоров, которые герцог де Гинь одолжил мне, когда я отправился обучать композиции его бесталанную дочь: я сказал ему, что эти деньги мне нужны, чтобы начать выплачивать мой долг фон Гримму. Ах, фон Гримм был так приветлив со мной, когда я был здесь, в Париже, ребенком, а теперь стал таким злобным: вряд ли мне удастся выманить из его скупого кулака еще хоть сотню. Что еще хуже, я был должен гораздо больше, почти 900 гульденов, моему собственному отцу, который просто запретил мне снимать хоть пфенниг со счета, который он открыл на мое имя. Мне больше не слизывать сок, которым истекает идеальный кусок мяса, не есть идеально поджаренную яичницу, не поливать маслом салат. У меня нет ни соли, ни сахара, ни молока, ни кредита у лавочников – и я вскоре лишусь чести, если прискорбные новости о моих долгах станут известны.

Никакой помощи ни от кого, никакой, если только… если только… ну, тут Джек Тейлор.

Перед нашим с маман отъездом из Зальцбурга в Мангейм, почти год назад, мой отец предостерег меня, чтобы я не доверял никому, пока не получены доказательства их искренности. Хороший совет для Парижа, переполненного завистливыми врагами, желающими меня погубить. Но Джек Тейлор… да, я чувствовал, что могу ему доверять. Он больше меня не беспокоил, повел себя по-джентльменски – выполнял свою часть мирного соглашения, о котором я договорился, когда был мальчишкой, в Лондоне. У меня имелась тень подозрения, что мое доверие к нему может основываться на том, что он пришел ко мне из давнего прошлого, напоминая о том времени, когда меня называли вундеркиндом, в чьем блестящем будущем никто не смел сомневаться. И теперь, когда это будущее пришло в своем уродливом нищенском облике, само присутствие сына шевалье приносило утешение: он может быть мне полезен в этот период внезапного безденежья. Хотя – будь начеку, будь бдителен! – возможно, ему опять что-то от меня требуется: иначе с чего бы этот подобострастный наклон головы, блеск устремленных на меня глаз над извиняющимися кривыми зубами. Однако его присутствие хотя бы соединило меня со славным прошлым, пробудило веру в славное будущее, которое, возможно, еще наступит. Ах, если бы только достаточно многие имели веру в мои таланты… веру, которую Джек Тейлор, рассыпавшийся в хвалах моему гению тринадцать лет назад, еще мог бы питать.

Тем не менее наш с Джеком разговор состоялся не сразу.

Я ждал, чтобы кто-нибудь еще подошел и купил мне мороженого, а он ждал, чтобы толпа временных поклонников рассеялась. Его желание осуществилось раньше, чем мое.