Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 41 – Ариэль Дорфман

Я пробормотал пустые извинения, выразил сожаление, что он так утруждался, посетовал, что не могу больше ничего для него сделать – и попрощался.

Он не сдался.

– Тогда позвольте мне сопроводить вас, мсье Моцарт. Право, у меня других срочных дел нет.

– Вы опоздаете на дилижанс обратно в Лондон.

Тут он совершенно спокойно заявил, что не намерен покидать Париж до приезда герра Баха. Мое заступничество в тот давний момент оказалось поразительным после многомесячных бесплодных попыток, и он не видит причин изменять тактику, которая так блестяще сработала в прошлом.

Значит, он станет преследовать и донимать меня весь следующий месяц? Он станет моей тенью, пока я продолжу сражаться с гораздо более зловещими тенями, которые безжалостно меня теснят? Он испортит и разрушит мои отношения с моим ментором? И он явно страдает от такого же безденежья, что и я, мало что сможет предложить мне в ответ на мою помощь.

Я решил быть твердым.

– Позвольте повторить, доктор Тейлор, – сказал я, – что я ничем не могу вам помочь. Я с вами прощаюсь и желаю удачи.

Я церемонно поклонился и пошел под арками Пале-Рояля. Вечернее солнце обжигало мне спину.

Он пошел со мной или, вернее, следом за мной по красивой садовой дорожке, которая шла параллельно более темному переходу, который выбрал я, не переставая говорить – отчасти обращаясь ко мне, но в основном словно размышляя вслух, не без удивления рассказывая, как могло случиться, что он со своими молящими глазами идет по Парижу с двадцатидвухлетним музыкантом из Зальцбурга.

И я невольно подслушивал. Не просто потому, что мне было любопытно узнать окончание того, что началось в тот давний вечер, завораживающий финал пока не оконченной сонаты бытия. Дело было еще и в том, что он был не единственным, кто нуждался в помощи, кто оказался одиноким и без средств в чужой стране. Возможно, если я дам ему утешение и приют, то и сам смогу их обрести… но я быстро отбросил эту мысль: «Ты должен перестать, – услышал я отцовский голос, – быть таким добросердечным» – и ускорил шаги. Однако у него ноги были длиннее, и, несмотря на худобу, он находился в прекрасной физической форме – видимо, не проводил ночи за картами и бильярдом.

– Вы, наверное, гадаете, дорогой господин Моцарт, с чего такая срочность – совершенно непредвиденная? Особенно потому, что вы, конечно, знаете, что мой отец, шевалье, умер шесть лет назад – в этом самом городе.

Это известие меня огорчило, но я предпочел не возобновлять разговор, выражая ему запоздалые соболезнования. Я продолжал идти, кивком обозначив, что мне понятно, каково это – потерять отца, особенно далеко от дома.

– Возможно, это знак с небес, и я не по ошибке был отправлен сюда, в Париж, и именно в том городе, где он скончался, я должен буду поправить его репутацию. Вот почему Иоганну Кристиану Баху Господь и его добрый сын Иисус велели прийти на встречу со мной.

Хоть я и решил не разговаривать с ним – и, уж конечно, не называть имени Баха, эти слова о Божественном вмешательстве (в котором я сам так нуждался) именно в праздник Тела Господня показались мне настолько возмутительными для столь пустячного дела – встречи соперников! – что я позволил себе заметить:

– Прошу прощенья, сударь, но он приезжает не ради встречи с вами, а чтобы прослушать певцов для своей оперы, «Амадис Гальский» ее название, знаете ли. Основана на рыцарском романе, посвященном благородным деяниям, на котором нам всем стоит учиться. Но я хотел вам объяснить, что он намерен задержаться на несколько недель, чтобы продолжить ее написание. Так что – да, он, конечно, здесь будет, но сомневаюсь, что окажется больше настроен встречаться с вами, чем в Лондоне. И здешняя сильная жара, полагаю, не растопит то, что уже заледенело тогда. И я не имею в виду погоду, сударь.